Илл.: Сайда Афонина. Преподобный Кирилл Белозерский. 1998 г.

“Монастыри — это лучшее сокровище нашей жизни, — говорится в рукописном наследии князя С. Трубецкого (цитируется у Арсеньева, “Церковь Востока”, с. 3), — ее гордость, хотя на них и смотрят с высокомерным пренебрежением те, кто не знает духовной жизни и даже не хочет задуматься о тех сильных движущих мотивах, которые столь многих людей подвигнули на эту тяжелую жертву. Пусть говорят и о нетвердости нравов некоторых монастырей, о лености и праздности монахов и об их пороках — мы знаем, что нигде не может быть сильнее противоречие между идеалом и земной действительностью, хотя нигде оно и не ощущается мучительнее и глубже. Мы ценим монастырь как учреждение, в котором жизненно выражается учение Церкви, мы ценим монастыри, несмотря на их слабости, за священные жемчужины, сияющие из их стен”.

Посредством строжайшей аскезы древнехристианские отшельники, столпники, затворники и монахи стремились к тому, чтобы стать достойными обожения. Они исследовали глубины человеческой души, ее тайны и ее непреодолимую первородно-греховность, но они открывали и ее вершины, видели золотую нить, ведущую на небо, и вступали на тесный путь аскезы. Смиренное самоотречение, проявляющееся в безграничной покорности, стало средством теозиса. Но покорность предполагает наличие духовного учителя и руководителя, “авву”, который возвещает аскету волю Божию и от Имени Бога требует от него покорности, пока тот сам не родится сыном Божиим. Аскетический путь кажется путем эгоистического самоспасения. Но это лишь путь, лишь средство. Духовный руководитель или “старец” думает не о том, чтобы спасти собственную душу. Он несет попечение о других, о своих учениках и сыновьях, он исполняет волю Бога, послушным и смиренным слугой Которого он себя ощущает. Когда совершится аскетическое воспитание новоначального, в нем открывается христианская любовь. Из кажущегося эгоистического аскета он превращается в полного любви работника на ниве Господа. Его цель — не спасение себя, но теозис; однако индивидуальное обожение совсем невозможно. В теозисе одного начинается уже теозис всех людей и всего мира. Так святой Антоний оставляет свою пустыню, чтобы исповедать веру Церкви перед миром и принести утешение и уверенность страждущим и сомневающимся. Так Симеон Столпник поучает народ, иерархов, князей с высоты своего столпа и исцеляет страдающую ползущую вверх змею. Чудеса окружают святого. У подножия столпа, на пороге монастыря, на границе пустыни необходимый мир перестает быть необходимым. Рай ли это уже, или поднимается здесь к небу лестница Иакова, по которой восходят и нисходят ангелы?

Эти мысли и настроения рано стали распространяться в России, причем неписаная традиция жизни предшествовала осознанной идеологии. Лишь в 1792 году литургические тексты и аскетические труды восточных святых и монахов, которых русская церковь объединяет с древнехристианскими и византийскими, но которые Западу остались почти что неизвестными,

были изданы по-гречески под названием “Филокалия” (“Любовь к доброму”). Они включают в себя тексты от IV до XIV вв., которые истолковывают смысл аскетической жизни, изображая жизнь древнехристианских отшельников и монахов. Русские монастыри и уединенные жительства (“скит” или “пустынь”) порождали спасающих себя и мир аскетов, за которыми многие следовали и которые были путеводным светом для своего окружения. Опытные “старцы”, которые иногда были настоятелями, иногда лишь простыми монахами, “молчальники” и “схимники” (т.е. исполняющие величайшие аскетические обеты) руководили монашеской жизнью, продолжали древнюю аскетическую традицию и христианизировали своими наставлениями мир мирян, который во всех случаях жизни обращался к ним за советом и помощью. Чем больше расширялся монастырь или скит, чем разнообразнее и тяжелее становились обязанности настоятеля, тем больше отделялось от этих обязанностей духовное руководство, “старчество”, тем больше оно переходило в руки старцев (в собственном смысле слова), которые были известны святой жизнью и особыми духовными дарованиями и обладали только морально-религиозным авторитетом. Часто миряне и даже монахи, да и сами настоятели обращались к отшельнику, жившему вне монастыря в диком лесу, в пещере и почитавшемуся богоизбранным человеком. У него искали утешения и совета; ему покорялись; в его руки предавали собственную волю, его называли “старцем”.

Грешная душа слаба и в смятении. Она не может выполнить того, чего сама хочет и что считает истиной. Она не знает, чего хочет и к чему она, собственно, стремится. Ей остается одно лишь средство самопреодоления и спасения, е д и н с т в е н н ы й путь — путь веры, который ведет к несомненному познанию и неизменной вечной жизни. Но надо начать верить; и слабый, всегда колеблющийся человек нуждается в подтверждении своей веры, которая подчиняет его воле Божией и все же не затрагивает его свободы. Тогда Бог посылает ему мудрого старца. В старце аскеты получают строгого, опытного руководителя на пути ко спасению и обожению и одновременно возможность стяжать, наконец, особые дарования и служить грешникам. Но сами грешники видят в нем и живое воплощение своего неосознанного христианского идеала, и любящего отца, который берет на себя их бремя, тяжесть их свободы — не саму свободу. Эмпирическая жизнь начинает проясняться, ибо становится видна и ощутима святая Христова Церковь.

В XVII веке русское старчество кануло в забвение — следствие дехристианизации и денационализации России. Было утрачено чувство церковности, свободной церковной организации, на место которой хотели поставить жесткий механизм полицейского государства. Старцев заподозрили в нарушении церковного порядка и в опасном сектантстве. Тем не менее именно в это время старчество опять расцветает.

Юный воспитанник Киевской Духовной Академии Петр (его имя в монашестве — Паисий) Величковский в 1739 году оставил учебу, так как не нашел в ней пользы для своей души и захотел как можно скорее надеть монашеское облачение. Он пришел в монастырь, чтобы вскоре после этого отправиться на поиски духовного руководителя. Такой путь указывали ему древняя традиция и аскетические книги, в изучение которых он ревностно углубился. “Не иначе можно с успехом достичь спасения души, как с помощью истинного духовного наставника, который и сам понуждает себя жить по заповедям Божиим”. В своих странствиях по монастырям и скитам Паисий соприкоснулся с несколькими старцами и время от времени пользовался их наставлением и помощью. Но эти отношения не были продолжительными: в основном он был предоставлен своим собственным силам. “Так остался я, подобно заблудшей овце, без пастыря и учителя, и всю последующую жизнь я провел в самочинии и своеволии. Никогда не удавалось мне жить так, чтобы быть в послушании у какого-либо отца, хотя душа моя, как я сознаю сейчас, была весьма склонна к послушанию”. “Ты учен, брат мой, — сказал ему однажды один старец, — я не предписываю тебе никаких правил. Исполняй в твоей келье то правило, которому научит тебя Бог”. В конце концов о. Паисий сам стал старцем. Как старец и настоятель он возглавлял два монастыря в Молдавии — Валахии. Аскетически-мистические книги заменили ему духовного наставника и самого его сделали духовным пастырем. На основе этих книг он воспитывал своих духовных чад и наставлял их; а начав большой труд по переводу греческих аскетически-мистических произведений, он положил основание учению нового русского старчества. Его ученик, старец Феодор, старцы “Оптиной пустыни” Леонид, Макарий и Амвросий, а также епископ Феофан продолжили это развитие. Где бы они ни поселялись, распространялась слава о их святой жизни и особых дарованиях, которые раскрыл в них Бог. Монахи и миряне стекались к их одинокой келье. Не обошлось, однако, и без противников нового движения, которое многим иерархам, настоятелям и аскетически настроенным монахам показалось неслыханным новшеством. “Отец, — сказал один валаамский монах старцу Феодору, — вы меня искушаете. Как это вы целый день разговариваете с посетителями. Как это понимать?” “Чудак ты, братец! — ответил старец. — Я буду два дня говорить с братом из любви к нему и не пожалею об этом”. Настоятели не верили в особое предназначение старцев, но видели в их действиях лишь своеволие и умаление игуменского достоинства. Недоверие проявляло и церковное руководство, подозревавшее, что старцы своей деятельностью подорвут церковную дисциплину.

К счастью, некоторые русские иерархи поняли значение этого движения. Филарет Амфитеатров, сначала архимандрит в Петербурге, позднее епископ в Калуге и, наконец, Киевский митрополит, был вдохновенным защитником старцев. В 1821 году он основал новый скит при Оптинском монастыре, “Оптину”, которую большевики теперь превратили в “музей”, т.е. уничтожили. Одновременно росла и процветала Саровская пустынь в Тамбовской губернии. В 1815 году преподобный Серафим раскрыл дверь своей хижины, и монахи и миряне тотчас собрались вокруг нового старца, который каждого встречал пасхальным приветствием: “Христос воскресе, радость моя”, который никому не отказывал в совете и благословении. Через десять лет преподобный Серафим окончательно оставил свою келию, чтобы сострадательно служить всем страждущим, и до своей смерти (он умер в 1833 году, 72-х лет) был величайшим старцем и остался одним из величайших святых России.

Авторитет старца, не занимающего в монастыре никакой официальной должности, не имеет сам по себе ничего формального и давящего, это чисто религиозно-моральный авторитет, который основывается только на вере в действующую через старца Божественную благодать. Никого не заставляют подчиняться старцу: отношение к нему совершенно свободное, и должно оставаться свободным. Так, например, ни сам старец Леонид, ни его друг и почитатель игумен Моисей никогда не противились тем, кто восставал на деятельность о. Леонида и клеветал на него. По отношению к настоятелю, к игумену старец всегда ведет себя как смиренный и покорный монах. Когда Калужский епископ Николай, которому образ жизни и учение о. Леонида казались опасным новшеством, приказал, чтобы он оставил уединение и переселился непосредственно в монастырь, настоятель, братия и приходившие к старцу миряне были безутешны, что он был почти что заключен в неудобную для него и мало доступную для других келью. Сам старец, однако, взял свою икону Божией Матери и, громко распевая гимн, с радостным лицом пошел в указанную ему келью.

Лишь тогда становился о. Леонид непреклонным, когда речь шла о самом его служении. Тот же епископ Николай запретил ему принимать мирян, и игумену Моисею несколько раз приходилось напоминать старцу о воле архипастыря. Однажды к старцу привезли калеку. “Посмотрите-ка на этого человека, — сказал о. Леонид своему настоятелю, — Бог наказал его за нераскаянные грехи. Он совершил и то и се, за это он теперь страдает. При живом теле он сейчас в аду. Но ему можно помочь. Бог привел его ко мне, чтобы я напомнил ему о его грехах и наставил его. Мне нельзя принять его? Что вы на это скажете?” — “Владыка грозит вас за это выслать”. — “И что? Вышлите меня в Сибирь! Взгромоздите костер! Бросьте меня в огонь! Все равно я останусь тем же Леонидом! Я никого к себе не зову. Но кто сам ко мне приходит, того я не могу прогнать. Многие, особенно в простонародии, погибают от неразумия и нуждаются в духовной помощи. Как могу презреть их вопиющие нужды?” Только в этом пункте старцы не хотели подчиняться, потому что здесь человеческая воля сталкивалась с тем, что они в самих себе ощущали как волю Божию

Конечно, здесь можно считать возможным грубое самообольщение. Но истинный старец отличается от не истинного, который старцем лишь зовется, именно тем, что он не может ошибаться. Многолетней строгой аскезой готовится он к своему служению. При этом он не стремится стать старцем, но становится им, потому что Сам Бог делает его старцем. Он не стал бы старцем, если бы пытался стать им самочинно или если бы не следовал зову Божию.

Хотя авторитет старца только религиозный и моральный, он все же чрезвычайно велик и, так сказать, всеобъемлющ. “Старец Леонид, — пишет один оптинский монах, — проникал во все, он обладал даром прозорливости. Все делалось по его указаниям. Он решал, где должен жить послушник: в монастыре или в уединении. Он руководил не только внутренней, духовной, жизнью монастырской братии, но и внешней. Настоятель просил его совета почти по любому делу”. Однако это не всегда было так, но в полной мере зависело от обстоятельств: от личности самого старца, от настоятеля, от епископа, от условий времени. Ни Макарий, ни Амвросий, ни Анатолий, ни Серафим не определяли внешнюю жизнь монастыря так, как о. Леонид. Но почти все старцы основывали новые монастыри, рассылали учеников по старым, чтобы и там насаждать старчество. Из своей кельи они руководили другими монастырями, которые они время от времени посещали. Так, о. Макарий был высочайшим авторитетом более чем для тринадцати монастырей. Таким образом возникало свободное и все-таки органичное единство, которое можно было назвать душой Церкви. Характерно, что великий русский Собор 1918 года поручил одному старцу из лежащих на престоле трех листочков с именами избранных Собором кандидатов определить тот, который назовет патриарха. Старец возвестил Русской Церкви Божие определение.

Однако не во влиянии на внешнюю жизнь монастырей и Церкви заключается сущность старчества. Старец – это прежде всего опытный аскет и потому непогрешимый толкователь Церковной жизненной традиции, которую он воплощает в собственной личности. Именно потому его указания считают безусловно верными. Он может быть духовником, но отнюдь не нуждается в этом, поскольку таинство исповеди точно так же может совершать любой священник. Старцу открывают грех и помыслы не для разрешения таинством, но, чтобы получить мудрые, личные и конкретные советы. “Согласно монашеской традиции, — пишут оо. Леонид и Макарий, — послушников поручают не духовникам, а старцам, которым послушники должны раскрывать свою совесть, на что они получают советы и указания, чтобы самим противостоять искушениям врага. Но это не исповедь, а откровение помыслов. Здесь осуществляется апостольская традиция: “исповедайте убо друг другу согрешения” (Иак. 5, 16). Но таинство исповеди – это нечто совсем иное и никак не связано с откровением помыслов. Обязанности духовника совсем иные, чем обязанности старца в его отношениях с послушниками, для которых благословение старца — спасительно. Многочисленные примеры тому можно найти в “Житиях св. отцов” и в писаниях святых. Напомним лишь юношу, который, когда старец послал его в город, чуть не впал в блуд. Когда же он вспомнил о своем старце, то был вытащен и оказался внезапно в его келье. То, что относится к старцам, относится, несомненно, и к старицам в женских монастырях. Не все старцы были священниками. Это видно из жития св. Пафнутия, чудотворца Боровского. Потому что в его монастыре на 700 братьев не приходилось ни одного священника, — все скорее находились под водительством старцев”.

Через духовника Бог освобождает и исцеляет грешного человека. Но человек не находит в этом удовлетворения. Он остается со своим, слишком человеческим, страданием, со своим сомнением, со своим безволием и не видит выхода. Известный священник встречает о.Леонида, окруженного толпой крестьянок. “Что за радость Вам, батюшка, возиться с деревенскими бабами?” “Вы правы, отец Иоанн, это должно быть Вашим делом. Но скажите мне, как Вы их исповедуете? Два, три слова, и все готово? Вам бы надо представить себе их положение, вникнуть в их дела, исследовать все, что у них на душе; Вам бы надо дать им добрый совет, утешить их в печали. Делаете ли Вы все это? Конечно, у Вас нет на это времени, но куда им идти со своей скорбью, если даже мы их не принимаем?” Отношения между старцем и его подопечными намного конкретнее, человечнее и одновременно глубже, чем отношения между духовником и исповедующимся ему.

За исключением немногих часов, отведенных для сна, старец всегда был окружен своими учениками, монахами и мирянами. Страждущий старый о. Амвросий уже не мог вставать и весь день лежал в постели, голос отказал ему; и тем не менее его келья все еще была полна, и он шептал еще свои ответы. На его могиле написано: “Бых немощным яко немощен, да немощныя приобрящу: всем бых вся, да всяко некия спасу” (1 Кор. 9, 22). С первых дней Оптины монахи собирались в келье старца для общей, установленной каноном молитвы. Каждый вечер они читали там Священное Писание, жития и подвижнические наставления Отцов и слушали объяснения и указания старца. С этим пребыванием вместе соединялось обычно также и откровение помыслов: братья исповедовали старцу грехи, сомнения, помышления, желания и просили его совета. Но и в другие часы дня келья старца была открыта для всех, или старец сам выходил к ожидающим, что так прекрасно описал Достоевский в “Карамазовых”.

С раннего утра и до ночи келья наполнена посетителями. Старца можно видеть в кругу его ближайших учеников, преклонивших перед ним колени. Один громко исповедует свои грехи, не обращая внимания на присутствующих, другой со слезами и страхом признается, что ненамеренно оскорбил брата. Тут приходит бывший валаамский игумен, обычно строгий аскет, сегодня он испытывает непреодолимое желание выпить чаю с лимоном, но у него в келье, к сожалению, нет лимона. “Отец Леонид, я хочу сказать тебе пару слов”. О. Леонид встает, берет игумена за руку и тянет его за ширму, предназначенную для интимных разговоров. “Иди же! Иди! – говорит старец, подталкивая игумена сзади ногой, — в конце концов ты — игумен; а я — кто я такой?” “Ну чего ты хочешь?” — спрашивает старец, когда они оказались за ширмой. “У тебя нет лимончика?” — шепчет игумен, которому стыдно объявить свое желание перед всеми. “Смотри-ка! Экая тайна! — шумит о. Леонид. — Нет ли здесь лимончика? Яша! — (так зовут прислуживающего старцу послушника) — дай ему лимон!”

Во время вечерней молитвы в келье о. Леонида один послушник выступил из своего ряда. “Куда ты лезешь, деревенщина!” — гневно сказал старший брат. “Прости меня, Бога ради”, — ответил послушник, внутренне содрогаясь от ярости. После молитвы он рассказывает все происшествие старцу. Тот призывает старшего брата. “Этот голубок походит на облитую ворону (по-немецки это звучит: выглядит как облитый пудель). И все же он оскорбил тебя во время молитвы”. “Это так, батюшка, явно с умыслом он постоянно протискивается вперед”. “Послушай-ка, пучеглазый, — обращается о. Леонид к послушнику, — попроси у него прощения. Пади ему в ноги! Скажи: О ты, который через десять лет будешь отцом, прости меня, новичка, который на несколько месяцев позже, чем ты, пришел в скит”. Старший понял, что о. Леонид оправдывал послушника, сам упал перед старцем и заверил, что он прав. — “Что же? Брат признал свою вину, а ты стоишь тут, как невинная душа”. — “Он Вам, батюшка, не совсем верно изложил дело”. — “Вовсе нет. Ступай прочь и вопроси свою совесть, кто из вас обоих прав и кто неправ. Раз ты считаешь себя старшим, ты должен это знать. А он — новичок. От него сейчас нечего ожидать”. Ссора братьев продолжалась. О. Леонид не спешил их унимать. Он ждал их свободного и искреннего раскаяния, которое, наконец, и наступило и сделало их обоих друзьями.

“Что вы хотите?” — спрашивает о. Леонид посетившего его генерала. “Я много слышал о Вас; поскольку я как раз оказался в Оптиной, пришел я на Вас посмотреть”. Старец, который был очень большим и сильным, встает и начинает крутиться и вертеться перед генералом и поглаживать, и похлопывать себе живот и другие части тела. “Можете смотреть! Добро! Вот и вот, так и так. Смотрите, пожалуйста, на меня… Ну? Теперь Вы насмотрелись досыта?” В смущении генерал выскочил на улицу. Через некоторое время он все- таки возвращается, два часа проводит наедине со старцем и с этого момента становится одним из ревностных его почитателей. “Я находился в ужасном положении, — сам признавался он позднее, — старец Леонид пробудил меня и оживил”. — “Старец Леонид, — говорил настоятель, — иногда выдает себя за чистого безумца, но я уверяю Вас, это мудрый и святой старец”.

Нельзя понять старчество, не понимая русского “юродства”, которое теснейшим образом связано со старчеством, хотя и не все старцы были “юродивыми”. Слово “юродство”, которое Лютер переводит “Torheit” (безумие. — Прим. пер.) (I Кор. 1, 18: “Слово бо крестное погибающим убо юродство есть”, там же, 23: “Мы же проповедуем Христа распята, иудеем убо соблазн, еллином же безумие”). Русское слово имеет двойное значение. Существует, во-первых, врожденное и, так сказать, пассивное “юродство”, означающее некую наивность и даже слабоумие, которое, однако, соединяется с высшей мудростью, душевной утонченностью и святостью. Этот смысл довольно точно передает средневековая “sancta simplicitas”, “чистая” или “святая” глупость: только в русском понятии намного больше подчеркивается святость и благодать Божия, так что можно привлечь для сравнения религиозное значение безумного у дикарей. Но существует, во-первых, и добровольное, активное “юродство”. Христианин надевает маску глупости, чтобы лишить себя всякого блеска славы; он хочет быть презираемым людьми, чтобы в страдании стяжать христианское смирение и христианскую радость. Он всегда помнит слова Христа: “Горе, егда добре рекут вам вси человецы” (Лк. 6, 26). Конечно, и за этим таится опасность обратного превозношения: можно гордиться и своим собственным ничтожеством. В Оптиной каждый “юродивый”, чтобы продолжать в монастыре свое “юродство”, должен был брать “благословение” у старца. Так один юродивый снова и снова приходил к старцу Анатолию и спрашивал его: “Я юродивый, батюшка?” — “Точно, ты — юродивый”, — отвечал старец и дружески гладил его по щеке. Но когда однажды в монастырь пришла некая почитаемая крестьянами “юродивая” и начала свои глупые выходки, тот же о. Анатолий велел сказать ей, чтобы она или немедленно уходила прочь, или вела себя прилично. Это была, несомненно, себялюбивая истеричная женщина. Добровольное слабоумие (“активное юродство”) возможно лишь на основе — и в этом оно роднится с врожденным (“чистым безумием”) — особой психической организации, которая проявляется в “душевных конвульсиях”, но которая легко вырождается в болезненную и греховную истерию. Юродство коренится в глубинах самой православной души. На безумие христианской проповеди возлагает она свои надежды. Что может принести молодой народ высокоразвитому человечеству? “Идиотического вождя”? Уже Хомяков ставил этот вопрос в пятидесятые годы. Ответ его гласил: “Что не познала мудрость запада, — тому поучает ее юродство востока”.

Юродивый или нет, старец понимал смысл моления: “Да святится Имя Твое”, он всегда сознавал, какие сверхчеловеческие усилия требуются для того, чтобы стоять пред лицем Божиим. Он не хотел смешивать Божественное с греховно-человеческим и лицемерно носить видимость внутреннего благочестия там, где он был обычным, грешным человеком. Он избегал всякой “мнимости”, а также любого признания его дарований другими. Лучше, казалось ему, пользоваться славой колдуна. “Не сердитесь на меня, батюшка, — говорит одна женщина старцу Леониду, — иногда Вы кажетесь мне святым, но иногда у меня такое чувство, что Вы волшебник”. “Пожалуй, тут есть понемногу от обоих”, – ответил старец. Старцы исцеляли больных, но – лампадным маслом, водой чудотворных источников.

Старцы не хотели быть прорицателями и пророчествами влиять на свободу других. Только воля Божия подвигала их на то, чтобы вмешиваться в чужую жизнь. Поэтому, в смирении, старец пытался говорить лишь самое необходимое и смягчать впечатление от своих слов особенным поведением или попутными замечаниями. Если о. Амвросий знал что- либо, что могло быть известно только просящему его совета, или если он что-то провидел, то он почти всегда добавлял: “Говорят, что…”, “может быть, что…”. О. Леонид в таких случаях представлялся юродивым. “Если твой муж не откажется от укоренившихся в нем страстей, тогда Бог его непременно накажет”, — сказал о. Серафим одной женщине. “На! Возьми эти спички и сохрани их”. Смысл этого своеобразного подарка женщина поняла намного позже. “Ужасный гром раздается над нашим домом, — рассказывает она, — и в мгновение молния срывает деревянную оконную раму, разламывает ее на множество мелких щепок и швыряет моему мужу прямо в лицо”. Большинство людей сочтут это случайностью. Но именно этого и хотел святой.

Во внешнем поведении старцев многое может показаться бесцельным и бессмысленным. Однако это лишь видимая сторона их деятельности, за которой они сознательно скрывают свое высшее назначение. Для чего старец иногда открывает свою благодатную силу или исцеляет калеку на глазах у всех, тогда как в другой раз он запрещает больному рассказывать кому бы то ни было о своем исцелении? Старец знает, что нужно просящему у него помощи; он знает это намного лучше, чем сам просящий. Ибо он преодолел любовь к себе и служит всем с равной любовью. Для всех он сделался всем, поэтому он понимает другого, как если бы это был он сам. Эмпирически-греховная граница здесь уничтожена, так как старец объединяется с другими в Божией любви и Божией воле. Как Бог, он ближе к ближнему, чем тот сам к себе.

“Батюшка, вы видите душу человека как в зеркале. На моих глазах вы сказали паломнику все, даже не выслушав его духовной нужды и его печали. Теперь я вижу: “Ваш дух столь чист, что от него не сокроется ничто в сердце ближнего”. С этими словами обратился некий игумен к преподобному Серафиму, когда услышал разговор преподобного с одним паломником. “Это не так, радость моя. Душа человека открыта лишь Богу. Один лишь Бог — сердцеведец. Но если человек подступает к сердцу человека, то сердце — глубоко. Паломник пришел ко мне, как другие, как и ты. Он пришел ко мне как к слуге Божию.

Но я, убогий Серафим, я верю, что я грешный слуга Божий. То, что велит мне Бог как Своему слуге, я сообщаю тому, кто ищет добра. Первую мысль, которая возникает в моей душе, я считаю указанием Божиим и высказываю ее. Я не знаю, что у другого на душе. Я лишь верю, что воля Божия укажет мне, что мне сказать на благо ближнего. Но бывает, что мне рассказывают что-то, а я полагаюсь не на волю Божию, а на собственный рассудок, думая, что своим умом разрешу дело, не обращаясь к Богу. Тогда всегда случается ошибка. Как железо отдают кузнецу, так и я свою волю и себя самого предал Господу Богу. Как Ему угодно, так я и поступаю. Своей воли у меня нет, я передаю только, что Ему угодно”.

Часто старец дает почти незаметный толчок к правильному развитию, тонким намеком бросает в душу человека семя, которое взойдет лишь много позднее. Четырнадцатилетняя девушка (Паша Трунова) приходит с двумя братьями в Оптину. Она мечтает о постриге и просит о. Леонида о позволении, о его “благословении”. О. Леонид не дает ей определенного ответа. “Навести нас опять через год”. Но братьям он говорит: “Через год она будет в монастыре. Но не говорите ей об этом”. Девушка возвращается домой. Сомнения и тревога овладевают ею. Она грустит, часто плачет. Дважды она видит во сне о. Леонида: в первый раз он дает ей кусок хлеба без соли, во второй раз он солит хлеб и подает ей со словами: “Не горюй; я сказал, что ты будешь в монастыре, только сначала приходи ко мне”. Она посещает его через год, и он приветствует ее: “Ну что? Ты горевала и плакала? Ведь я дал тебе хлеб без соли, и ты съела его. Но теперь я посолил хлеб”. Под хлебом с солью старец подразумевал монастырскую жизнь, потому что на этот раз он благословил девушку стать монахиней.

При всем самоотречении, при всем проникновении в самую глубину души другого, старец всегда предстает как сильно выраженная индивидуальность. Оо. Серафим и Леонид, Амвросий и Анатолий, каждый из них — старец на свой собственный лад. Но одна и та же самозабвенная, всеобъемлющая любовь лучится сквозь простое и активное сочувствие о. Амвросия, сквозь всеохватывающее и все же полное спокойствия участие о. Серафима. Эта любовь понятна всем, не только ближайшим ученикам старца и тем, кто под его руководством стремится к вечной жизни. Кто в этой любви узнает любовь Божию, тот любит старца. Перед ним с благоговением и радостью все падают ниц, “как перед идолом”, шутит о. Леонид. Идущий из Оптиной путешественник спрашивает крестьян: “Вы его знаете?” — “Помилуй, кормилец, как нам не знать о Леониде? Да он для нас, бедных, неразумных, пуще отца родного. Мы без него, почитай, сироты круглые”. Из очень отдаленной деревни приходят несколько крестьян к о. Амвросию. “Мы слышали, у тебя болят ножки. Вот башмачки, которые мы тебе сделали Возьми их. Носи на здоровье!” Молодой человек, стоящий рядом и на которого старец, проходя мимо, даже не взглянул. вдруг представляет себе полную трудов жизнь старца, тяготы этого народа, которые старец берет на себя, и наивную, трогательную любовь крестьян. Сомнения юноши исчезли, и – он сам не знает, как и почему — ему вспоминается его солнечное детство, которое странным образом связывается со старцем. “Батюшка, благословите меня!” Старец поворачивается, смотрит на него радостным взглядом и говорит с ним о его детстве.

Вместо слова “любить” русский народ часто используют слово “жалеть”. Старец любит, потому что у него есть сострадание. В старости о. Амвросий порицал себя: “ В первое время своего старчества я был слишком строг, но сейчас я стал снисходительным. У людей так много страданий”. Однако совсем неверно принимать отношение старца к мирянам за снисходительное сочувствие подвижника или видеть в старце — как единственно совершенном — идеолога монашества. Конечно, для него монашество представляет высшую форму жизни; но монах как таковой не лучше мирянина. Монастырь — школа для тех, кому определена эта особая форма жизни. Смысл монастырской жизни – это деятельная любовь к миру, которая должна быть преображена в монастыре и через монастырь. Но вершина монашеской жизни раскрывается именно в старце: в нем мир через самоотречение возвращается сам к себе. Но ее истинная сущность, ее божественный смысл раскрывается не только в монашеской аскезе, хотя подлинное самопознание мира исходит только от старца. “В дому отца моего обители многи суть” (Ин. 14, 2). В доме Отца преображается каждая человеческая жизнь, каждое индивидуальное действие.

К о. Амвросию приходят две сестры: младшая уже невеста, старшая хочет стать монахиней. Юной и жизнерадостной старец протягивает четки (она станет монахиней), а старшей он говорит: “Что тебе делать в монастыре! Ты выйдешь замуж, и не у себя на родине!” Такие случаи не редки. Часто советовались со старцем при выборе невесты. Иногда он настаивал на браке, когда к нему не склонны ни родители, ни их сын или их дочь. Каждый берет у него совет. Терпеливо выслушивает он все и выносит свое решение. Одного он побуждает к покупке земли и обнадеживает: “Деньги появятся наверняка”, другому он советует воздержаться от рискованного предприятия. К.Леонтьев, живший как тайный монах в Оптиной, отвечает на предложение сотрудничать в одном журнале: “Старец не благословил меня отказываться, но велел потребовать больший гонорар”. Двух купцов, посетивших о. Леонида по пути на ярмарку, он продерживает на два дня дольше, хотя они боятся упустить благоприятное для торговли время. На обратном пути купцы опять появляются в келье, чтобы поблагодарить старца за хорошую сделку, потому что задержка оказалась чрезвычайно выгодной для их торговых дел. “Ай, ай! Бравые купцы! Ждали мало — большой урожай собрали! Мой совет: сразу не уезжать, чтобы сладко есть”. И на этот раз купцы послушались старца и таким образом избежали опасности ограбления. Одна хозяйка хотела прогнать свою прислугу, потому что индюки, которые были ей доверены, постоянно дохли. “Старец! — всхлипывала старая служанка, — хоть ты мне помоги! Я уже ничего не могу. Я берегу их, как зеницу ока, но они все равно дохнут. Сжалься надо мной, батюшка!” Приветливо обучил ее старец, как надо кормить индюков.

Кто знает, не намного ли важнее пред лицем Божиим вопрос о кормежке индюков, чем вся наша философская болтовня? Здесь нельзя мерить нашими человеческими мерками. Простая матушка и знаменитые писатели, как Гоголь, Киреевский, Достоевский, Вл. Соловьев, К. Леонтьев, которые просили советов старцев и так связали русскую духовную жизнь со старчеством, — одинаково грешны и беспомощны. Но старец не хочет ни превращать светский мир в монастырь, ни ограничивать индивидуальную деятельность. Он читает и слушает сердечные тайны; он предвидит будущее и живет на границе двух миров: в нем Царство Божие сходит на грешную землю, в нем и через него эмпирия становится также надэмпирической. Но он остерегается влиять на человеческую свободу и устройство мира. Он скрывает свои силы, которые поистине ужасны. Он выступает как чудотворец, он “научает могущественно” лишь тогда, когда на эго есть воля Божия.

Верный почитатель преподобного Серафима, Ворошилов, жена которого смертельно заболела, в полночь спешил к старцу, который сидел на пороге своей хижины, как будто ожидая Ворошилова. “Что спешишь ты, моя радость, к убогому Серафиму в такое время?” Ворошилов рассказал ему о своем горе и узнал, что его жена должна умереть. Рыдая, стал он умолять старца, чтобы тот вымолил у Бога исцеления больной. После того, как о. Серафим несколько минут горячо молился, он повернулся к Ворошилову, который лежал у его ног, поднял его и сказал: “Ну хорошо, радость моя! Бог дарует твоей супруге жизнь. Ступай домой с миром”. Один друг о. Серафима, Мантуров, опасно заболел. О. Серафим позвал его сестру Елену Васильевну, которая была одной из монахинь основанного старцем монастыря, и сказал: “Ты всегда была мне послушна, радость моя. Сейчас я хочу предписать тебе одно послушание. Выполнишь ли ты его, матушка?” — “Всегда я слушалась Вас, батюшка, и я готова всегда Вас слушаться”. — “Так, так! Радость моя! — воскликнул старец. — Видишь ли, твой братец Михаил Васильевич болен, матушка, и для него пришло время умирать. Он ведь должен умереть, матушка, но он еще нужен для нашего монастыря, для наших сирот. Умри же вместо брата, умри за Михаила Васильевича, матушка!” — “Благословите, батюшка”, — ответила Елена Васильевна. Она казалась спокойной. Но после долгой беседы со старцем, который рассказывал ей о смерти и вечной жизни, ее охватил внезапный страх. “Батюшка! Я боюсь смерти”. — “Что нам с тобой бояться смерти, радость моя? Для нас с тобой будет лишь вечная радость”. Елена Васильевна простилась со старцем и пошла в свою келью. На пороге кельи она упала без чувств. Через несколько дней спешит к о. Серафиму одна сестра и, всхлипывая, сообщает, что Елена Васильевна умерла. “Что ты плачешь! Радоваться надо! Ничего, совсем ничего они не понимают! Они плачут! Если бы они только видели это! Ее душа взлетела, взлетела, как птица. Херувим и Серафим готовили ей место. Как дева, она была удостоена воссесть близ Святой Троицы. Она служительница Божией Матери. Фрейлина Царицы Небесной она, матушка!”

Не понимая всех этих фактов, которые достаточно засвидетельствованы, нельзя проникнуть в своеобразный мир русского благочестия. Факты сами по себе столь характерны, что я сознательно ограничиваюсь простым пересказом и по возможности воздерживаюсь от интерпретации. Я сознаю, что для западного европейца или западника существует много возможностей рационалистически или “естественнонаучно” объяснить пророчество, чудо, всю мистическую действительность. В этом случае остается лишь одно — всю русскую религиозность рассматривать как курьез культуры. Вера в реальность чуда –это единственная возможность пережить и, следовательно, понять чудо. Старцы, как сказано, лишь тогда используют свою таинственную силу, когда считают, что на это есть воля Божия и высшая необходимость. Одной из предпосылок этого является то, что нуждающийся в помощи в глубине души готов к преодолению эмпирической необходимости свободой чуда. Одни лишь верующие переживают и понимают чудеса, и Иисус Христос “не сотвори ту сил многих за неверство их” (Мф. 13, 58). Неверующий крепко закрывает свои глаза, чтобы ничего не видеть; и только поэтому он действительно ничего не видит. Он знает лишь необходимость и не знает свободы, потому что он не хочет свободы, а Бог не препятствует его упорствованию именно как свободному.

Верующим, стремящимся к “вечности”, старцы, прежде всего преподобный Серафим, открывают совершающееся преображение мира. Чудо пронизывает жизнь. “Царица Небесная, батюшка, Сама Царица Небесная покрыла убогого Серафима своей неизреченной милостью. “Любимче мой, — сказала Госпожа Богородица, Пресвятая Дева, — проси у меня, чего ты хочешь”. Слышишь, батюшка? Какую милость оказала нам Царица Небесная!” — и преподобный дает своему посетителю сухарики, оставшиеся от “угощения” небесных гостей.

В примечательной беседе со своим другом Мотовиловым разъяснил о. Серафим свой взгляд на христианскую жизнь, который является взглядом всех старцев. Был пасмурный зимний день. Шел снег. О. Серафим усадил друга на пень только что срубленного им дерева, а сам сел напротив него на корточках. “Господь открыл мне, что в ребячестве Вашем Вы усердно желали знать, в чем состоит цель жизни нашей христианской. Много раз спрашивали вы об этом духовных особ. Но никто не сказал вам о том определительно. Вот я, убогий Серафим, растолкую вам, в чем, действительно, эта цель состоит”. По вере святого, цель жизни состоит в стяжении Духа Святого. Все прочее — лишь средство к достижению этого; добрые дела лишь тогда спасительны, когда совершаются ради Христа, когда они исходят из веры в Иисуса Христа. Лишь тогда проникает в нашу душу Святой Дух, Божественная Троица, которая уготовляет Себе алтарь в нашей душе и нашем теле. “Молитвою мы с Всеблагим и Животворящим Богом и Спасом нашим беседовать удостаиваемся. Но надобно молиться лишь до тех пор, пока Дух Святый не сойдет на нас полный благодати. И когда благоволит Он посетить нас, то надлежит уже перестать молиться. Чего же и молиться тогда Ему: “прииди и вселися в ны и очисти ны от всякия скверны и спаси, Блаже, души наша”, когда уже пришел Он к нам, во еже спасти нас, уповающих на Него и призывающих Имя Его Святое во истине, то есть с тем, чтобы смиренно и с любовью встретить Его, Утешителя, Внутрь храмин душ наших, алчущих и жаждущих Его пришествия”.

“Батюшка, — говорит Мотовилов преподобному, — как и где бы я мог увидеть благодать Святаго Духа? Добрые дела видны. А разве Дух Святый может быть виден? Как же я буду знать, со мной Он или нет?” “Сейчас мы полностью удалились от истинно христианской жизни. Нам кажутся странными слова Священного Писания, когда Дух Божий устами Моисея говорит: “И виде Адам Господа, ходящаго в рай”. Неоднократно и в других местах Священного Писания говорится о явлении Бога человеком. Вот многие говорят, что эти места непонятны. А непонятного тут ничего нет. Произошло это непонимание оттого, что мы удалились от простоты первоначального христианского ведения. Под предлогом просвещения мы зашли в такую тьму неведения, что нам уже кажется неудобопостижимым то, что древние ясно разумели. Бога и благодать Духа его Святаго люди не во сне видели и не в мечтании, и не в исступлении воображения расстроенного, а истинно въяве. Еще скажу вам, чтобы вы еще яснее поняли, что разуметь под благодатью Божией: благодать Духа Святаго есть свет, просвещающий человека”.

–  “Каким же образом узнать мне, что я нахожусь в благодати Духа Святаго?” — “Это, ваше Боголюбие, очень просто! Поэтому-то и Господь говорит: “вся проста суть обретающим разум”. Апостолы, находясь в этом разуме, всегда видели, пребывает ли дух Божий в них, или нет. Проникнутые им и видя сопребывание с ними Духа Божия, утвердительно они говорили, что их дело свято и вполне угодно Господу Богу. Видите теперь, как это просто?” — “Надобно, чтобы я понял это хорошенько”.

“Тогда о. Серафим, — сообщает Мотовилов, — взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне: “Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою. Что же ты не смотришь на меня?” — “Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз Ваших молнии сыплются. Лицо Ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли”. — “Не устрашайтесь, ваше Боголюбие! И вы теперь сами так же светлы стали, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божия. Иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть”. И приклонив ко мне свою голову, он тихонько, на ухо, сказал мне: “Благодарите же Господа Бога за неизреченную к вам милость Его. Вы видели, что я и не перекрестился даже. Я только в сердце моем помолился Богу и внутри себя сказал: “Господи, удостой его ясно и телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего, которым Ты удостаиваешь рабов Своих, когда благоволишь являться во свете великолепной славы Твоей”. – И вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима. Как же нам не благодарить Его за этот Его неизреченный дар нам обоим? Этак, батюшка, не всегда и великим пустынникам являет Господь Бог милость Свою! — Что ж, батюшка, не смотрите мне в глаза? Смотрите просто и не убойтесь. — Господь с нами”. Я взглянул после этих слов в лицо его, и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе, в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас руками держит за плечи, но не только рук этих не видите, не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный, простирающийся далеко и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великого старца”. “Что же чувствуете вы теперь?” — “Необыкновенно хорошо!” — “Да как же хорошо? Что именно?” — “Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу!” — “Это тот мир, про который Господь сказал ученикам своим: мир Мой даю вам. Что еще чувствуете вы?” — “Необыкновенную сладость”. — “Это та сладость, про которую говорится в Священном Писании: от тука дому твоего упиются и потоком сладости Твоея напоиши я (Пс. 36, 9). Вот эта-то теперь сладость преисполняет сердце ваше и разливается по всем жилам вашим неизреченным услаждением. От этой-то сладости наши сердца как будто тают, и мы оба исполнены такого блаженства, какое никаким языком выражено быть не может… Что же вы еще чувствуете?” — “Необыкновенную радость во всем моем сердце!” — “Когда Дух Божий снисходит к человеку и осеняет его полнотою Своего наития, тогда душа человеческая преисполняется неизреченною радостию, ибо Дух Божий радостотворит все, к чему бы Он ни прикоснулся. Но как бы ни была утешительна радость эта, которую вы теперь чувствуете в сердце своем, все-таки она ничтожна в сравнении с тою, про которую Сам Господь устами Своего апостола сказал, что радости той ни око не виде, ни ухо не слыша, ни на сердце человеку не взыдоша (1 Кор. 2, 9). Предзадатки этой радости даются нам теперь, и если от них так сладко, хорошо и весело в душах наших, то что сказать о той радости, которая уготовлена там, на небесах, плачущим здесь, на земле?! Вот и вы, батюшка, довольно-таки поплакали в жизни вашей на земле и смотрите- ка, какою радостью утешает вас Господь еще в здешней жизни. Что же еще вы чувствуете, ваше Боголюбие?” — “Теплоту необыкновенную”. — “Как, батюшка, теплоту? Да ведь мы в лесу сидим. Теперь зима на дворе, и под ногами снег, и на нас более вершка снегу, и сверху крупа падает. Какая же может быть тут теплота?” — “А такая, какая бывает в бане”. — “И запах такой же, как из бани?” — “Нет, на земле нет ничего подобного этому благоуханию. Когда еще при жизни матушки моей я любил танцевать и ездил на балы и танцевальные вечера, то матушка моя опрыснет меня, бывало, духами, которые покупала в лучших модных магазинах Казани, но те духи не издают такого благоухания”.

И батюшка о. Серафим, приятно улыбнувшись, сказал: “И сам я, батюшка, знаю это точно так же, как и вы, да нарочно спрашиваю у вас — так ли вы это чувствуете? Сущая правда, ваше Боголюбие! Никакая приятность земного благоухания не может быть сравнена с тем благоуханием, которое мы теперь ощущаем, потому что нас теперь окружает благоухание Святаго Духа Божия. Что же земное может быть подобно Ему?.. Заметьте же, ваше Боголюбие, ведь вы сказали мне, что кругом нас тепло, как в бане, а посмотрите-ка ведь ни на вас, ни на мне снег не тает, и над нами также. Стало быть, теплота эта не в воздухе, а в нас самих. Она-то и есть именно та самая теплота, про которую Дух Святый словами молитвы заставляет нас вопиять ко Господу: “Теплотою Духа Святаго согрей мя!” Ею-то согреваемые пустынники и пустынницы не боялись зимнего мраза, будучи одеваемы, как в теплые шубы, в благодатную одежду, от Святаго Духа истканную. Так ведь и должно быть на самом деле, потому что благодать Божия должна обитать внутри нас, в сердце нашем, ибо Господь сказал: Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 21). Под Царствием же Божиим Господь разумел благодать Духа Святаго. Вот это Царствие Божие теперь внутрь нас и находится, а благодать Духа Святаго и отвне осиявает и согревает нас и, преисполняя многоразличным благоуханием окружающий нас воздух, услаждает наши чувства пренебесным услаждением, напояя сердца наши радостию неизглаголанною. — Ну, уж теперь нечего более, кажется, спрашивать, ваше Боголюбие, каким образом бывают люди в благодати Духа Святаго. Будете ли вы помнить теперешнее явление неизреченной милости Божией, посетившей нас?” — “Не знаю, батюшка, удостоит ли меня Господь навсегда помнить так живо и явственно, как теперь я чувствую, эту милость Божию”. — “А я мню, что Господь поможет вам навсегда удержать это в памяти вашей, ибо иначе благость Его не преклонилась бы так мгновенно к смиренному молению моему. Тем более, что и не для вас одних дано вам разуметь это, а через вас для целого мира, чтобы вы сами, утвердившись в деле Божием, и другим могли быть полезными. Что же касается до того, батюшка, что я монах, а вы мирской человек, то об этом думать нечего: у Бога взыскуется правая вера в Него и Сына Его Единородного. За это и подается обильно свыше благодать Духа Святаго. Господь ищет сердца, преисполненного любовью к Богу и ближнему, — вот престол, на котором Он любит восседать и на котором Он является в полноте Своей пренебесной славы. Господь равно слушает и монаха, и мирянина, простого христианина, лишь бы оба были православные, и оба любили Бога из глубины душ своих, и оба имели в Него веру, хотя бы яко зерно горушно, и оба двинут горы. Сам Господь говорит: вся возможна верующему (Мк. 9, 23). Так-то, все, о чем бы вы ни попросили у Господа Бога, все восприимете, лишь бы только было во славу Божию или на пользу ближняго, потому что и пользу ближняго Он же к славе Своей относит. Так не имейте никакого сомнения, чтобы Господь Бог не исполнил ваших прошений, лишь бы только они или к славе Божией или к пользам и назиданию ближних относились. Но если бы даже и для собственной вашей нужды или пользы, или выгоды вам что-либо было нужно, и это даже все столь же скоро и благопослушливо Господь Бог изволит послать вам, только бы в том крайняя нужда и необходимость настояла, ибо любит Господь любящих Его: благ Господь всяческим, волю же боящихся Его сотворит и молитву их услышит”.

ОПУБЛИКОВАНО РАНЕЕ:

Карсавин Л. П. Старчество в русской церкви / перевод с немецкого Ю. Е. Тарасюка; редактор и автор вступительной статьи А. Клементьев // Вильнюс. 1996 (январь – февраль. №1-2).  С. 118 – 123; 123 – 145.

Оригинал статьи на немецком — «Das Starzentum in der russischen Kirche» — был опубликован в журнале Zeitwende в 1927 году (№ 5, с. 424–433 и № 6, с. 555–563).

Публикуется на основании личного разрешения Ю.Е. Тарасюк и А.К. Клементьева.