Илл. Климент Ворошилов, Максим Горький, Иосиф Станин. 1931 г.

Сведения о взаимоотношениях М. Горького с эмигрантами-евразийцами до сих пор разбросаны по различным изданиям источников и упоминаются исследователями фрагментарно и бессистемно. Не всё эпистолярное наследие этих мыслителей опубликовано. Тем не менее, даже на настоящем этапе имеет смысл произвести ревизию известного и достигнутого, чтобы попытаться ответить на вопрос: какие причины заставляли обе стороны откликаться на творчество друг друга и интересоваться им, если расхождения в культурных идеалах и политических взглядах между писателем и евразийцами очевидны?

Проблема «Горький и евразийцы» была проигнорирована многими биографами писателя [1; 2], равно как и исследователями евразийства. Первыми обратились к данной теме О.А. Казнина [3], Дж. Смит [4] и Дж. Мальмстад [5], однако их интересовали только сюжеты, связанные с левыми евразийцами. Наибольшее внимание обоюдной коммуникации между ними уделила Н.Н. Примочкина [6, с. 239–270]. Исследователь раскрыла роль писателя в «заманивании» на просоветские позиции Д.П. Святополк-Мирского и С.Я. Эфрона, а также (неудачно) П.П. Сувчинского [7]. Вместе с тем, в данных работах остались неиспользованными письма и высказывания о Горьком остальных евразийцев. С момента выхода работ Дж. Мальмстада и Н.Н. Примочкиной прошло более 20 лет, за это время изданы новые евразийские источники, поэтому ситуация требует пересмотра и воссоздания более полной исторической картины, в том числе с неизвестных ранее цитат.

К этапу первых шагов евразийства (1921–1923 гг.) относятся резкие высказывания М. Горького о его основателях и их идеях. П.Н. Савицкий на первой странице первого евразийского сборника «Исход к Востоку» упомянул Горького с некоторым недоумением как пример западника: «Уэльс рассказывает, что “Горького гнетет, как кошмар, страх перед поворотом России к Востоку…” “России к Востоку”. Но сама Россия не есть ли уже “Восток”?..» [8, с. 1] Горький сразу же отреагировал, написав 22, 26 и 30 декабря 1921 г. три письма против евразийства разным лицам. Горький возмущался: «В Софии некие умники российские с князем Трубецким во главе нарекли себя евразийцами и в этом смысле действуют, – а не обратили Вы внимание на роль князей Трубецких? Не нравятся мне эти князья, с 1606 года не нравятся, от времен Тушинского вора» [6, с. 241–242]. В письме своей супруге Горький подытожил: «В Софии проф. Трубецкой объявил себя евразийцем и всех русских тоже так обозвал, а Европу со всей ее культурой предал черной анафеме» [9, с. 590]. Примечательно, что отторжение писателя вызвал не только сборник «Исход к Востоку», но предшествовавшая ему книга Н.С. Трубецкого: «Разительно глупа книжка князя Трубецкого – “Европа и человечество” – этот благородный отказ бездельника пользоваться результатами чужого труда» [6, с. 242]. Иностранцам Горький разъяснял: «Кое-кому из русских кажется, что Европа теряет свою творческую силу: эти люди называют себя “евразийцами”, утверждая, что Россия — гибрид, от смешения Европу и Азии. Они — гордятся этим, думая, что русскому народу суждена роль Мессии, который воскресит человечество к новой жизни» [6, с. 242]. Такой подход писатель считал типичным для европейских народов мессианизмом, не видя в нем русской уникальности, однако натолкнулся на возражения знакомых ему европейцев (Р. Роллан), одобрявших евразийство и интерес к синтезу Запада и Востока.

Под влиянием этих новых настроений тон Горького по отношению к евразийцам быстро изменился и стал куда более умеренным, чем даже у многих белоэмигрантов. Уже в 1922 г. он согласился с ключевым тезисом Трубецкого: «Мы, русские – не европейцы, мы очень сложный конгломерат славянских и тюркско-финских племен» [6, с. 243]. Интерес Горького к евразийцам стал возрастать. В марте 1923 г. писатель говорил именно о той группе молодых литераторов (К. Федин, Вс. Иванов, Л. Леонов), которая позже привлечет внимание Савицкого. Разница заключалась в том, что Савицкий сближал их с евразийством, а Горький противопоставлял ему: «Русское “скифство”, “евразийство” и прочие виды скрытого славянофильства или хвастливого национализма не найдут сторонников среди “Серапионовых братьев”» [9, с. 562]. Однако в том же 1923 г. Горький писал В. Коростовцу, сочувствовавшему евразийцам, что, несмотря на свои разногласия с ними, он чувствует их «здоровый корень», их насыщенность энергией «верующей мысли» [10; 11]. В 1926 г. Горький в письме И.А. Грудзеву неожиданно похвалил Н.С. Трубецкого: «Трубецкие – тоже примечательны, посмотрите-ка на них от времен “семибоярщины” до современника нашего “евразийца” Трубецкого» [9, с. 456]. Однако тут же писатель поставил близкого к левому крылу евразийства харбинского космиста Н.А. Сетницкого выше основателей движения: «А в общем, как признак неугасающей сердечной мысли, весьма интересно и гораздо ценнее малокровных размышлений князя Трубецкого о “евразийстве”, размышлений, тоже позаимствованных у Федорова, о чем князь и соратники его – молчат» [9, с. 589].

В 2011 г. Р.Р. Вахитовым была издана рукопись П.Н. Савицкого «Историко-географические заметки по поводу новой русской литературы» (1925), посвященная попытке анализа географической тематики и места действия повестей советских писателей 20-х годов [12]. Савицкий причислил Горького к волжским писателям (наряду с Л. Леоновым, К. Фединым, А. Яковлевым) в соответствии с «месторазвитием» большинства его рассказов: «Горький, уроженец Поволжья, проведший на Волге значительную часть жиз­ни, дает богатый материал по Поволжью» [13, с. 41]. «Воспоминания» Горького 1924 г. о мордовских землях Савицкий поставил в один ряд с изданными в те же годы произведениями Л. Леонова, К. Федина, А. Яковлева, Б. Пильняка, которые ввели тему Поволжья в художественную литературу, занялись «поэтической колонизацией» региона Средней Волги, Прикамья и Поочья. П.Н. Савицкий объяснял это жизненным путем данных писателей, с детства видевших страдания трудового волжского люда [13, с. 47–48].

Статья Савицкого содержит и более существенную оценку достоинств и недостатков горьковского таланта: «Как бы состязаясь с молодыми и в состязании этом исполняясь новой литера­турной силы — также М. Горький выступает на арене “историософической” ли­тературы некоторыми “автобиографическим рассказами” (1923) и очерками кни­ги своей “Заметки из дневника. Воспоминания” (Берлин 1924). В повествованиях Горького иногда (не всегда) неприятен для современного восприятия он сам, рассказ­чик, когда в “историософическую” ткань рассказа вступает как человек “литературно-критической” (“обличительной”» по сказанному) эпохи: но не всегда это так: в других местах есть в тоне Горького примиренность и мудрость…» [13, с. 37]. Социально-критический, революционный пафос писателя оказывался неприемлем для Савицкого, но в ряде произведений он отсутствовал, что и позволило дать им высокую оценку как образцам бытописания. К числу лучших очерков Горького П.Н. Савицкий отнес рассказы о нижегородском миллионере Н.А. Бугрове и о мордве. Евразиец обращал внимание на историческую роль участия мордвы в восстаниях Разина и Пугачева, в бунте «Кузьки-бога» в XIX в., цитировал упоминания Горького об этом бунтарстве (очерки «Городок» и «Знахарка») и о язычнице и охотнице Иванихе [13, с. 38–39, 54], сопоставляя их с аналогичными местами из «Барсуков» Л.М. Леонова. Вскользь Савицкий затронул тему интереса Горького к дуалистическим мордовским верованиям о злом боге [13, с. 40], которая может быть поставлена в один ряд с историографией горьковского «гностицизма» у М.С. Агурского [14]. Данная тема произвела на Савицкого столь большое впечатление, что он 15 ноября 1925 г. включил фрагмент о мордве у Горького в свое письмо П.М. Бицилли, копию которого разослал другим лидерам евразийства – Н.С. Трубецкому и П.П. Сувчинскому [15, с. 434, 633].

Хотя статья Савицкого не была опубликована, она была прочитана им в форме доклада и сразу же вызвала раздражение самого Горького. В 1926 г. он писал И.М. Касаткину: «Порча русского языка, якобы “национализируя” нашу литературу, обильно льет воду на мельницу “евразийцев” – есть такая секта эмигрантов, утверждающих, что Русь – не Европа, не Азия, а Евразия. Это несколько напоминает бездарнейшую болтовню Иванова-Разумника о Скифии. А недавно в Праге “евразиец” Савицкий сделал доклад на тему, что текущая русская литература утверждает именно истины евразийства. И представьте себе, он, отчасти, прав, хотя и глуп. Жалею, что не могу Вам послать полный отчет о его докладе» [16, с. 316]. Таким образом, здесь Горький был не столь категоричен и соглашался признать частичную правоту за евразийцами. Более того, в 1926 г. он сам переписывался с теми  молодыми писателями, которых характеризовал Савицкий в своем докладе. В письме к одному из них, Всеволоду Иванову, Горький последовательно проводил противопоставление России и Европы и второй раз за три года вставал на сторону евразийского тезиса о русской культурной самобытности: «Думаю, что русский провинциализм можно, не искажая правды, заменить понятием своеобразия. Очень оригинальный народ мы, Русь, и очень требовательный сравнительно с нашими соседями на Западе» [16, с. 328].

Следующий эпизод откликов евразийцев на творчество Горького относится к 1927 г., когда недавно примкнувший к евразийцам молодой и активный публицист И.В. Степанов издал в Брюсселе книгу «Белые, красные и евразийство». Призывая в ней к возрождению русской православной культуры на пореволюционной основе, он счел возможным сослаться на Горького в следующем контексте: «Стать самим собой, вот смысл жизни русских. Русский народ исключительно разнообразен и оригинален. Максим Горький находит, что в России и сами дураки обладают какой-то своей оригинальной глупостью, а лентяи подчас гениальны. <…> Русским не подходит психология “буржуа”. Ставши “буржуа”, он перестает быть русским. На Западе теряется оригинальность» [17, с. 39]. Степанов развивал свою мысль об «анархизме» русских: «Эта исключительность русской натуры не подчиняется западным формам, и попытки применить у нас западные шаблоны не имеют и не имели успеха. Небольшой слой, воспринявший чужие формы отрывается от масс. Так было с правящим слоем петербургского периода, так происходит сейчас и с коммунистами» [17, с. 39]. Если И.В. Степанов в этой связи решил вспомнить из всех писателей именно Горького, то потому, что рассуждал в контексте становления новой русской культуры ХХ века, более не «красной» и не «белой». Интересна дальнейшая судьба И.В. Степанова: после краха левого, «кламарского» евразийства П.П. Сувчинского и Д.П. Святополк-Мирского, он войдет в альтернативную группу – Объединение пореволюционных течений, призванное стать площадкой для диалога между правыми евразийцами, младороссами, национал-большевиками и близкими движениями. И.В. Степанов будет издавать в Брюсселе журнал «Утверждение» (1931–1932) и покончит самоубийством в ночь на 1 января 1934 г.

Таким образом, три эпизода взаимных откликов Горького и евразийцев друг на друга ознаменовали период расцвета раннего евразийства (1921–1927 гг.). На смену им пришел наиболее известный эпизод с «кламарцами»: П.П. Сувчинским, который был знаком с Горьким еще с 1915 г., а в 1917 г. участвовал в горьковской «Новой жизни» [5, с. 328, 342; 18, с. 41], и Д.П. Святополк-Мирским – попутчиком евразийства «слева», в итоге отрекшегося от движения и ставшего коммунистом [3]. Сохранилась переписка Горького с Сувчинским, а также письма Святополк-Мирского. Ввиду относительной изученности данного сюжета в статьях О.А. Казниной и Н.Н. Примочкиной остановимся на его основных вехах, имеющих отношение непосредственно к евразийству.

Еще не будучи ни евразийцем, ни тем более коммунистом, Мирский в 1921–1922 гг. в своих литературно-критических статьях на английском языке, предназначенных для лондонской публики, прославлял талант Горького, но в то же время характеризовал стиль его публицистики в достаточно хлестких выражениях [4, с. 87–88], обвиняя писателя в национальном нигилизме, крайнем западничестве, презрительном отношении к русскому народу как «восточному», дикарскому, невежественному. В период своего сотрудничества с евразийцами (1922–1929 гг.) Мирский писал, что примыкание Горького к большевизму было основано на желании добиться прогресса любой ценой [4, с. 89]. В 1922 г. критик даже утверждал, что писатель лишился художественного таланта, сохранив только публицистический, способность острого зрения «критика жизни» [19, с. 43–44]. Вывод этой ранней статьи Мирского звучал убийственно: «Горькому уже с лихвой отплачено за его презрение к русскому народу. Даже теперь его серьезно воспринимают лишь иностранцы, а большевики используют его только как подходящую вывеску для созерцания за границей. В презрении к русскому народу Горький не одинок среди большевистской аристократии. Но благодаря его относительной независимости Горький один среди них может ясно видеть то, что другие не видят. …Исключительно пессимистические и нефанатичные настроения Горького резко отделяют его от большевиков, но что в нем действительно большевистское — это его подлинный интернационализм, его откровенное презрение к России и его совершенно дикое отношение к русской нации, как только к материалу для универсальной “планетарной” работы, — Düngenvolk, как сказали бы немцы» [19, с. 44]. Горький отнесся к своему критику куда более благосклонно, заинтересовавшись «Верстами» под фактическим руководством, по его словам, «очень умного и независимого критика» Д.П. Святополк-Мирского [6, с. 244].

Именно в это время, в январе 1928 г. Мирский вместе с П.П. Сувчинским приехал в Сорренто и познакомился с писателем лично (после того, как Сувчинский еще в октябре 1927 г. добился приглашения от Горького [5, с. 336; 6, с. 247]). Для Сувчинского возобновление личного знакомства с Горьким имело прагматический характер. Вознамерившись развернуть «влево» евразийские кружки во Франции, Англии, Бельгии, Сувчинский готовил издание новой газеты просоветской ориентации «Евразия» и приехал просить Горького помочь с ее распространением в СССР [4, с. 90]. Мирского он взял с собой не только по его собственной просьбе, но и ввиду большого интереса Горького к статьям критика в парижском альманахе «Версты». Прямого участия в судьбе «Евразии» Горький не принял [4, с. 93], а о визите к себе евразийцев написал О.Д. Форш в весьма ироничном тоне, в шутку причислив Святополк-Мирского к потомству Святополка Окаянного, «спеца по истреблению единокровных братьев» [9, с. 602, 604].

По завершении визита Сувчинский отправил Горькому благодарность [6, с. 250], а тот ответил теплым письмом (24 января 1928 г.): «Сердечно рад сказать, что Вы и князь оставили за собою очень яркие тени, очень “пластическое” впечатление». Однако тут же писатель намекал, что евразийские взгляды Сувчинского, включая его религиозность, он не разделяет: «Это у меня не столько “интеллектуальное”, как эмоциональное, органическое отрицание. Разумеется – очень “большая тема”, да, и долго будет волновать, ссорить, озлоблять до ненависти. Но для меня мир и я всегда будут восьмеркой, одно кольцо он, т.е. Вы, другое – я. И там, где кольца перекрещиваются петлей, там – все чудеса» [5, с. 336]. Близкие к космизму и богоискательству идеи «кламарцев» относительно недогматического принятия русской революции импонировали Горькому, а его признание незнания человека о многих тайнах жизни и космоса вызвало ответную симпатию Сувчинского [6, с. 248–249].

Встреча в Сорренто произвела на Д.П. Святополк-Мирского колоссальное впечатление, стала поворотным моментом его жизни. Позже он признавался, что с этого часа стал обращаться к материализму, что и привело к его отходу от евразийства [4, с. 89–90]. По возвращении в Лондон 2 февраля 1928 г. Мирский написал восторженное письмо Горькому: «…Не могу найти подходящих слов, чтоб сказать, каким огромным благодеянием была для меня встреча с Вами. …У меня чувство, как будто бы я был не в Сорренто, а в России, и эта побывка в России меня страшно выпрямила. И нет наверно [sic!] другого такого человека, который бы так носил в себе Россию так [sic!] как Вы, и не только Россию, но и то, без чего Россия не может быть – человечество [sic!]. Мне даже стыдно, что мы такими упырями сидели на Вас и пили эту Вашу русскую и человеческую кровь, и только уверенность, что ее в Вас хватит и на нас, позволяет не слишком каяться. <…> Вы более русский, больше “представляете собой” Россию, чем Толстой. Главное же, я понял то чувство любви, которое так неизменно сохраняют все, видевшие Вас (по крайней мере, кого я встречал)» [4, с. 93].

Ответа на это письмо, полное эмоций, но не систематических мыслей, не последовало. Более того, в период выхода газеты «Евразия» (1928–1929 гг.) Мирский упоминал в ней о многих писателях, но молчал о Горьком, а после краха «Евразии» в октябре 1929 г. он даже написал Сувчинскому о политических способностях писателя в пренебрежительном тоне [5, с. 334], но в то же время он искал советские источники финансирования, без которых кламарскую группу приходилось распустить [5, с. 340]. Лишь спустя три года после встречи в Сорренто, отрекшись не только от евразийства, но и от русского патриотизма, присягнув на верность идее мировой революции и глобального коммунизма, Мирский вновь обратился к Горькому о помощи в приобретении советского гражданства и репатриации в СССР: «Когда три года назад я был у Вас, я был в самом начале той дороги, которая привела меня к полному и безоговорочному принятию коммунизма» [4, с. 93]. На сей раз писатель действительно помог Мирскому вернуться в Москву – совершить шаг, который будет стоить жизни и самому критику, и другим бывшим левым евразийцам из

числа его друзей (С.Я. Эфрону, Н.А. Клепинину, П.Н. Арапову, Э.Э. Литауэр). Горький до конца жизни опекал Мирского в Москве и защищал его от преследований [6, с. 267–270]. Статьи Мирского о Горьком, написанные после его смерти в 1936 г., состоят из официозных советских штампов («великий инженер социалистических душ», «писатель революционного класса», «первый художник пролетариата») и лишены всяких остатков прежних евразийских настроений 20-х гг. [20, с. 338–341]. В этом же контексте следует рассматривать переписку Горького с С.Я. Эфроном уже после ухода последнего из евразийства (1930–1931 гг.): именно писатель обеспечил ему возвращение в СССР на верную гибель [6, с. 257–262].

Отношение Горького к левому евразийству оказалось предельно инструментальным, даже циничным. 11 февраля 1930 г. Сувчинский написал ему о том, что «кламарский» кружок разочаровался в евразийстве, отрекся от него, желает перейти на советскую сторону и издавать новый журнал. 17 февраля Горький ответил предложением «группе» Сувчинского остаться в эмиграции и работать здесь на советскую пропаганду, заодно передав привет Мирскому [5, с. 338–339]. В тот же день писатель, не сказав об этом своему адресату, переслал письмо Сувчинского И.В. Сталину. Писатель возражал против репатриации бывших евразийцев: «Вместе со Святополком-Мирским

Сувчинский был основоположником “евразийской” теории и организатором евразийцев. <…> Это – здоровые энергичные парни, в возрасте 30–35 лет, широко образованные, хорошо знают Европу. Мирский показался мне особенно талантливым <…> Он принужден был переехать в Лондон, где сейчас пишет книгу о В.И. Ленине. У него и Сувчинского широкие связи среди литераторов Франции и Англии. У нас делать им нечего. Но я уверен, что они могли бы организовать в Лондоне или Париже хороший еженедельник и противопоставить его прессе эмигрантов» [21, с. 171]. Горький аргументировал: «Бывшие евразийцы могли бы в известной степени влиять и на французских журналистов, разоблачая ложь и клевету эмигрантов. <…> Ко всему сказанному могу с полной уверенностью добавить, что эти “евразийцы“ люди несравнимо более крупного калибра, чем Дюшен, Кирдецов и другие, безуспешно пытавшиеся поставить за рубежом советский журнал» [21, с. 171]. Спустя полтора месяца Горький переслал свою «Записку о евразийцах» и очередное письмо Сувчинского Сталину и Ягоде со словами: «Мое мнение: сборники – оружие недостаточно активно-боевое и поэтому не нужны. “Евразийцев” хорошо бы использовать для журнала “За рубежом”. Хорошо зная быт интеллигенции и мелкой буржуазии, они могут быть полезными осведомителями» [21, с. 172].

Положительный итог эта переписка имела только для Сувчинского. Сначала он сотрудничал в горьковском советском журнале «За рубежом» [5, с. 341–345], но ему было отказано в возвращении на Родину. Как отмечает Ю.И. Колобова: «Мог ли знать тогда П.П. Сувчинский, что его не пустили в СССР потому, что И.В. Сталин имел на руках его письма М. Горькому? Едва ли П.П. Сувчинский до конца понимал, что ему заранее была отведена роль рупора сталинизма. К счастью, он ее не исполнил» [18, с. 63]. Сам евразиец возмущался: «Мирскому, белогвардейцу, разрешили вернуться, а меня, в гражданской войне не участвовавшего, в СССР не пустили» [5, с. 335; 18, с. 63]. Но именно это спасло Сувчинскому жизнь и, по крайней мере, свободу  [6, с. 263].

Таким образом, на настоящий момент известны десятки отзывов Горького о евразийцах и чуть меньше – евразийцев о Горьком. Они позволяют выделить четыре этапа их взаимоотношений. В 1921–1923 гг. писатель прочитал «Европу и человечество» Н.С. Трубецкого и сборник «Исход к Востоку» и резко отверг их антизападническую проповедь, в ответ получив острую критику Д.П. Святополк-Мирского. В 1925–1926 гг. Горький стал отмечать положительные моменты во взглядах евразийцев, начал гораздо выше оценивать русскую самобытность. Он общался с теми советскими авторами, которым П.Н. Савицкий посвятил свою лекцию, отдельно осветив в ней «евразийский», как он полагал, компонент в горьковской прозе, особенно в связи с мордовской и поволжской темой. Со своей стороны, Горький проявил интерес к данной лекции. В 1927 г. слова Горького о русском народном характере были использованы евразийцем И.В. Степановым в его аргументации.

Наконец, один из трех основателей евразийства П.П. Сувчинский, знакомый с Горьким еще до 1917 г., в 1928 г. вместе с Д.П. Святополк-Мирским встретился с Горьким и с этого момента находился с ним в регулярных контактах вплоть до 1931 г. Плодом этих контактов стал уход Сувчинского и Святополк-Мирского из евразийства, содействие Горького возвращению в Москву как Мирского, так и других бывших «кламарцев». Все они, кроме оставшегося в Париже Сувчинского, погибнут с 1937 по 1941 гг. Именно для данного четвертого этапа остается в целом обоснованным вывод Н.Н. Примочкиной: «Сближение и сотрудничество Горького с евразийцами стало для него возможным только тогда, когда они решили отказаться от прежних взглядов и встали на путь преданного служения новой власти и идеям коммунизма» [6, с. 271]. Хотя даже в данном случае писателя интересовали в Сувчинском и Мирском «еретические» идеи, близкие к космизму и богоискательству. Применительно к правым евразийцам (Н.С. Трубецкому, П.Н. Савицкому, И.В. Степанову) и к трем этапам их отношений с Горьким в 1921–1927 гг. данный вывод должен быть пересмотрен: начав со взаимных обвинений, евразийцы и Горький постепенно сближались и проявляли повышенный интерес друг к другу, сосредоточившийся вокруг проблемы самобытности русского народа и ее отражения в художественной литературе.

NB! Поправки и уточнения к  данной статье (автор Р. Вахитов) см. внизу, после списка литературы. 

Сведения об авторе:  Медоваров Максим Викторович, М.В. Медоваров, канд. ист. наук, доцент Национального исследовательского Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского (Нижний Новгород).  mmedovarov@yandex.ru

Доклад прочитан на XLI Международной научно-практической конференции «Горьковские чтения»
28–30 марта 2024 года

 Список литературы

1. Никитин Е.Н. Семь жизней Максима Горького. Н.Новгород: ДЕКОМ, 2018. 416 с.
2. Чони П. Горький – политик. СПб.: Алетейя, 2018. 274 с.
3. Казнина О.А. Д.П. Святополк-Мирский и евразийство // Начала. 1992. № 4. С. 81–88.
4. Kaznina O.A., Smith G.S. D.S. Mirsky to Maxim Gor’ky: Sixteen Letters (1928–1934) // Oxford Slavonic Papers. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 87–103.
5. Мальмстад Дж. К истории евразийства: Горький и П.П. Сувчинский // Диаспора: Новые материалы. Вып. 1. Париж – СПб., 2001. С. 327–347.
6. Примочкина Н.Н. Горький и писатели Русского Зарубежья. М.: ИМЛИ РАН, 2003. 374 с.
7. Примочкина Н.Н. Горький и «левые» евразийцы // Известия Академии наук. 2001. Апрель. Т. 60. № 2. С. 17–32.
8. Савицкий П.Н. Поворот к Востоку // Исход к востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев. София: Балкан, 1921. С. 1–3.
9. Литературное наследство. Т. 70. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М.: изд-во АН СССР, 1963. 734 с.
10. Казнина О.А. Горький и евразийство // ИМЛИ РАН. Март 2018. Режим доступа: https://litinstitut.ru/content/kaznina-oa-gorkiy-i-evraziystvo
11. Korostovetz W. von. Maxim Gorki und Eurasien // Deutsche Allgemeine Zeitung. 1925. 17 Mai.
12. Вахитов Р.Р. Литературоведческие идеи П.Н. Савицкого (предисловие к публикации) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2011. № 1–2. С. 5–16.
13. Савицкий П.Н. Историко-географические заметки по поводу новой литературы (заметки евразийца) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2011. № 1–2. С. 17–57.
14. Агурский М.С. Великий еретик (Горький как религиозный мыслитель) // Вопросы философии. 1991. № 8. С. 54–74.
15. Савицкий П.Н. Научные задачи евразийства: статьи и письма. М.: Дом Русского Зарубежья им. А.И. Солженицына; Викмо-М, 2018. 680 с.
16. Горький М. Письма о литературе. М.: Советский писатель, 1957. 642 с.
17. Степанов И.В. Белые, красные и евразийство. Брюссель, 1927. 63 с.
18. Колобова Ю.И. «Русский мир» в изгнании: П.П. Сувчинский. Киров: изд-во ВятГУ, 2016. 123 с.
19. Святополк-Мирский Д.П. Русское письмо: Статьи. Рецензии. Портреты. Некрологи. СПб., 2020. 380 с.
20. Святополк-Мирский Д.П. (Мирский Д.) О литературе и искусстве: статьи и рецензии 1922 – 1937. М.: Новое литературное обозрение, 2014. 616 с.
21. «Жму Вашу руку, дорогой товарищ». Переписка Максима Горького и Иосифа Сталина // Новый мир. 1997. № 9. С. 167–192.

Поправки и уточнения к статье Р.Р. Вахитова

Уважаемая редакция! На сайте «Русофил» 7.09.2026 г. была размещена статья к. ист. н. М.В. Медоварова «Горький и евразийцы: к переоценке проблемы». К сожалению, статья содержит фактические ошибки, которые, в силу огромной аудитории Интернета будут тиражироваться, а потом повторяться другими исследователями.     М.В. Медоваров пишет: «Интересна дальнейшая судьба И.В. Степанова: после краха левого, «кламарского» евразийства П.П. Сувчинского и Д.П. Святополк-Мирского, он войдет в альтернативную группу – Объединение пореволюционных течений, призванное стать площадкой для диалога между правыми евразийцами, младороссами, национал-большевиками и близкими движениями. И.В. Степанов будет издавать в Брюсселе журнал «Утверждение» (1931–1932) и покончит самоубийством в ночь на 1 января 1934 г.». Здесь содержатся неверные утверждения, противоречащие фактам, известным исследователям евразийства и русской эмиграции.

Во-первых, «Утверждения» выпускались не в Брюсселе, а в Париже. Чтоб убедиться в этом, достаточно открыть номер 1 и посмотреть подпись под статьей «От редакции» (стр. 8). Во-вторых,  самое важное – редактором «Утверждений» был не И. Степанов, а князь Ю. Ширинский-Шихматов, лидер эмигрантского национал-максимализма. Этот общеизвестный факт упомянут, например, в каталоге «Эмигрантика. Периодика русского зарубежья» (http://www.emigrantica.ru/item/utverzhdeniia-parizh-19311932).

Что же касается И.В. (Ивана Владимировича) Степанова (1895-1934), то он был не редактором, а одним из авторов альманаха «Утверждения» и одним из основателей парижской пореволюционной группы. Был он белым офицером (семеновцем, деникинцем  и врангелевцем), с 1925 г. жил в Брюсселе, примкнул к евразийству в том же 1925 году (так что правильно ли называть его «недавно примкнувшим к евразийству», как делает М.В. Медоваров, рассуждая о событиях 1927 года?). С 1926 по 1930 г. Степанов был представителем Политбюро Евразийской организации в Брюсселе, с 1926 по 1928 — руководителем Брюссельской евразийской группы. В 1929 стал одним из трех основателей брюссельского журнала «Евразиец» и его постоянным автором до № 14. Затем из-за разногласий с соратниками, стал выпускать свой журнал, тоже под названием «Евразиец», выпустил 8 номеров.

И.В. Степанов также был одним из учредителей Евразийской партии (Первый съезд прошел в Брюсселе в 1931). Он, действительно, покончил с собой в ночь на 1 января 1934 года из-за семейных и личных проблем (отравился светильным газом). Сведения о нем можно найти в статье: Степанов С.В. «Сменовеховец по взглядам, евразиец по призванию, русский эмигрант в Бельгии Иван Степанов об общественно-философских течениях эмиграции».

Его биография также изложена в «Евразийце» за 1934 год, в некрологе на него, написанном Н.А. Перфильевым.

Просьба ознакомить с этим письмом читателей сайта «Русофил».

1.10.2026

С уважением — кандидат философских наук Рустем Ринатович Вахитов.