Имя, труды и идеи Л.П. Карсавина в оптике марксистско-ленинских дисциплин (1922–1989)
В последнюю февральскую среду 1989 г. «Литературная газета» предложила своим 6,5 миллионам читателей текст, занимавший всю пятую страницу. Очерк под названием «Лев Платонович Карсавин» открывало утверждение:
Из всех больших российских мыслителей, создавших собственные философские системы, Лев Платонович Карсавин, несомненно, может претендовать на первенство по степени своего забвения и неизвестности на Родине[1].
Автором текста был указан Сергей Сергеевич Хоружий (1941– 2020), доктор физико-математических наук, вскоре получивший известность как переводчик «Улисса» и автор многих работ в области философии и богословия. Они, однако не помешали тому, что не менее значительный ученый – Алла Львовна Ястребицкая (1932–2010), чьи заслуги перед отечественной наукой, по удачном определению «трудно переоценить, но легко не заметить» [Уваров 2010, с. 392], решительно не согласилась именно с этим утверждением о забвении Карсавина.
И то, что она опубликовала свои возражения в сборнике аналитических обзоров ИНИОН РАН с тиражом 600 экземпляров, т. е. почти в 11 тысяч раз меньшем тиража «Литературки» в 1989 г., говорит о том, что они были адресованы исключительно научной, исследовательской среде:
Как это ни парадоксально, работы Л.П. Карсавина как историка-медиевиста никогда не выпадали из научного обращения. Они сохранились, и не только в личных библиотеках. Вопреки официальной практике в отношении репрессированных или эмигрировавших лиц, они не были изъяты из фондов во всяком случае московских, библиотек. Более того — продолжали туда поступать… из конфискованных книжных собраний, как, например, в 1937 г. из библиотеки репрессированные известного философа Б.Г. Столпнера [2]. Книги ученого свободно выдавались читателям. Исследования Карсавина-историка сыграли роль в профессиональном становлении не одного медиевиста также, как философа или литературоведа. Еще в начале 50-х годов профессора Кафедры истории средних веков Исторического факультета Московского университета рекомендовали книги Л.П. Карсавина слушателям своих спецкурсов, что, впрочем, не помешало (да и как могло быть иначе, особенно, если вспомнить интерес их автора к религиозно-философским проблемам и истории церкви) появлению резкой критической статьи-персоналии о Л.П. Карсавине в Исторической энциклопедии. Но не следует торопиться бросать камни и в ее автора: сам факт включения статьи в издание такого ранга был уже актом «признания», возвращая ученого из небытия. Красноречивы и библиотечные формуляры книг Л.П. Карсавина, – свидетельствующие о том, что они не сходили с читательских полок с 30-х годов: путешествовали по МБА из Москвы в Ленинград, когда их создатель медленно умирал в Абези, и когда он физически уже перестал существовать.
Вспыхнувший с конца 50-х годов особенный интерес к работам Л.П. Карсавина приобрел одновременно и качественно иной характер. Если для студентов-медиевистов младших курсов истфака Московского университета они были источником ознакомления с религиозными текстами средневековых авторов, первой школой их анализа, введением в историю духовной культуры и религиозности западноевропейского средневековья, то на другом, высоком уровне специалистов они привлекали внимание авторской трактовкой историко- культурного процесса и подходов к его изучению. Интерес к работам Л.П. Карсавина в 60-х годах складывался в ситуации общего подъема научного поиска в советской гуманитарной науке тех лет [Ястребицкая 1991, с. 6–7].
Независимым образом близкую характеристику ситуации с доступностью исторических работ Л.П. Карсавина в МГУ им. М.В. Ломоносова дала доктор исторических наук, профессор Кубанского государственного университета С.С. Минц. Она сообщила, что ее личное знакомство с наследием Карсавина произошло в 1967 г. в памятной библиотечной ротонде на Герцена (ныне ул. Никитской), д. 5, где она, тогда студентка первого курса, зачиталась книгой, взятой наугад с книжкой полки. Новый, «неродной» картонный переплет «Очерков религиозной жизни в Италии XII–XIII веков» (1912) был прямым выражением бережного отношения к этому тому[3].
При полной убедительности этих свидетельств не стоит видеть в утверждении С.С. Хоружего только его известную склонность к яркой, выразительной фразе[4]. Во-первых, потому, что почти все, связанное с судьбой и наследием Л.П. Карсавина, имеет присутствие идеи concidentia oppositorum, столь ценимой самим Львом Платоновичем. Приходится быть готовым к тому, что рядом со всяким фактом, утверждением о его жизни или о судьбе его наследия и имени может возникнуть какая-то обязательно противоречащая ему, несовпадающая деталь, с прояснением которой все придется прочитывать иначе.
Во-вторых, из нашего сегодня пришедшим в науку молодым исследователям трудно представить, насколько глубоко советскими учеными была усвоена, в действительности практически в них вколочена разного рода «профилактиками», самооглядка на «обязательность» и, наоборот, «нежелательность» упоминаний тех или иных имен в философских и научных работах.
В случае с Карсавиным степень этого усвоения передает совершенно особый пример – несколько рукописных строчек на фронтисписе личного экземпляра Е.Ч. Скржинской (1894–1981) монографии «Тацит» (1946) И.М. Гревса (1860–1941). Очерк Елены Чеславовны о своем учителе Иване Михайловиче предварял текст монографии, в нем был перечислены все его ученики, кроме Л.П. Карсавина.
3 февраля 1955 г. Н.П. Анциферов (1899–1967) сообщил Е.Ч. Скржинской, «как бы между прочим, что Лев Пл[атонович] Карсавин умер недавно, не дождавшись освобождения»[5]. И только потому, что в стране стояли уже другие политические погоды, та, кого сам Карсавин считал любовью всей его жизни, и кто отвечал ему взаимным сильным чувством, дополнила свой очерк частной рукописной ремаркой на фронтисписе:
Я пропустила (увы – тогда не полгалось, и я боялась загубить работу) имя самого талантливого ученика И.М. Гревса Льва Платоновича Карсавина[6] (ум[ер] в июне 1952 г в лагере ок[оло] станции Абезь, в Коми) имя его друга по студенческим годам в Лен[иниградском] ун [иверсите] те – Николая Петровича Оттокара, который защитив докторскую дисс[ертацию], уехал в Италию, где и умер во Флоренции[7].
Время умолчания в этом очерке – выход книги в свет – 1946 г. указывает на трагический для семьи Карсавина период, когда Литва повторно первые годы жила как советская республика, а будущее самого Льва Платоновича, – это он и все понимали – было слишком неопределенно, но уже имелись признаки самого исхода [см.: Шаронов 2023; Шаронов 2024]. В самой Литве о судьбе Карсавина академический мир имел вполне отчетливые представления, поэтому неудивительно, что первые упоминания его работ в официальной научной печати на национальном языке появились так рано – в 1971 г. Автором ее был Н.С. Семёнкин (1935–2012). Текстом статьи стал доклад, который он в качестве приглашенного сделал годом ранее в Вильнюсе на конференции, посвященной 400-летию преподавания философии в Литве [Гензалис 2012, с. 431].
И все же вопрос о том, присутствовали ли до 1989 г. в советском теоретическом пространстве имя и наследие Л.П. Карсавина, не может быть решен простым выбором между свидетельствами, с одной стороны, Е.Ч. Скржинской и С.С. Хоружего, а, с другой, А.Л. Ястребицкой и С.С. Минц или какого-либо иного лица. Для ответа необходима более широкая панорама опубликованных текстов, пусть даже необъективных, тенденциозно, представляющих имя и наследие этого ученого и мыслителя. В последнем случае мы исходим из того, что и они по-своему спасали имя и наследие Карсавина от «забвения и неизвестности на Родине»[8] и были своеобразными метками значимости.
В имеющихся научных и, особенно, научно-популярных биографических тестах о Л.П. Карсавине авторы часто упоминают кампанию по его шельмованию в большевистской печати до высылки[9] в 1922 г., и непременно цитируют до крайности изощренно-экзотические ругательства по его адресу. Повторять их нет нужды, но акцентирование на них действительно подспудно провоцирует появление установки, будто в дальнейшем о Карсавине в СССР не вспоминали. В действительности глубокий след, прочерченный его экспрессивной личностью, а, главное, новизной и яркостью мысли, изглаживались не просто и не сразу.
Так, в 1931 г., вопреки всем возобладавшим политическим установкам всякого автора в справочной литературе, академик В.П. Бузескул (1858–1931) успел перед своей кончиной подготовить, а академики В.П. Волгин (1869–1962) и С.А. Жебелев (1867–1941) издали два капитальных историографических тома под титулом АН СССР. Историческим трудам и подходу Л.П. Карсавина было отведено несколько страниц второй книги. Бузескул представил его как ученика И.М. Гревса и профессора истории. Он взвешенно и без какого-либо привнесения идеологии изложил особенности карсавинского подхода, к тому же привел достаточно подробный перечень работ Карсавина и рецензий на них[10]. В числе прочего академик своим авторитетом подтвердил дореволюционную оценку критиков диссертационных работ:
Действительно как та, так и другая книга Л.П. Карсавина [магистерская и докторская диссертация] свидетельствуют о его талантливости; обе написаны интересно и красиво; в обеих большой материал, иногда новый, много смелого, оригинального[11].
В 1932 г, – к 15-тилетию нахождения у власти большевиков – Центральный совет Союза воинствующих безбожников и Институт философии Коммунистической академии назвал Карсавина тем, кто
…умудрялся проникнуть в специальные журналы, … под самыми неожиданными заголовками и по самым неожиданным поводам протаскивать проповедь религиозных идей[12]
и …за 1922–1923 гг. успел выпустить около десятка книг и статей, в которых обличалась «сатанинская природа» Октябрьской революции и провозглашалась осанна средневековью[13].
Но уже в 1937 г. в подходящем по алфавитному порядку тридцать первом томе для Л.П. Карсавина места не нашлось.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:
ЕСЛИ НЕ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ, ПОПРОБУЙТЕ СКАЧАТЬ ЗДЕСЬ:
В полном виде статья опубликована в журнале Вестник РГГУ: Философия, социология, искусствоведение. 2026, № 3. С. 120–145.
DOI: 10.28995/2073-6401-2026-3-120-145
[1] Хоружий, С.С. Лев Платонович Карсавин // Литературная газета. 1989. 22 февраля. № 8 (5230), С. 5.
[2] Столпнер Борис Григорьевич (Борух Бенцион Эмдин Столпнер. (1871–1937)) – русский революционер, переводчик философской литературы, марксист, член АН СССР (1935).
[3] Личные электронные письма С.С. Минц к В.И. Шаронову от 12 и 13 декабря 2025 г.
[4] С.С. Хоружий заметил критику А.Г. Ястребицкой и, воспроизводя позднее корпус очерка из «Литературки», использовал более мягкую формулировку, указав, что Л.П. Карсавина «остается самой малознакомой фигурой на своей родине» [Хоружий 1993, с. 5].
[5] Е.Ч. Скржинская – М.В. Юдиной. 4.II.55. [Письмо] // Юдина М.В. Обреченная абстракции, символике и бесплотности музыки. Переписка 1946–1955 гг. М.: Российская политическая энциклопедия (РОСПЭН). 2008. С. 427.
[6] Здесь и ниже в цитате подчеркнуто Е.Ч. Скржинской.
[7] Гревс И.М. Тацит. М.; Л.: Изд-во и 1-я тип. Изд-ва Акад. наук СССР, 1946. 249 с. (Экземпляр из личной библиотеки М.В. Скржинской. Предоставлено для фотокопирования и разрешено для публикации В.И. Шаронову).
[8] Хоружий С.С. Лев Платонович Карсавин // Литературная газета. 1989. 22 февраля. № 8 (5230). С. 5.
[9] Здесь и далее, курсив наш, если иное не оговаривается специально. – В. Ш.
[10] Бузескул В.П. Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале XX века. (Материалы). Часть вторая. Ленинград: Издательство Академии наук СССР. 1931. С. 87–89.
[11] Там же. С. 88.
[12] Яковлев М. Антирелигиозная литература за 15 лет. // Воинствующее, безбожие в СССР за 15 лет. 1917 – 1932. М.: ОГИЗ Государственное антирелигиозное издательство. 1932. С. 389.
[13] Там же.