Илл.: Рисунок видения Иоанна Креста (Хуаном де ла Круз), сделанный им самим. 1570- е гг. Музей монастыря Воплощения (Convento de la Encarnación). Авиль.
Испано-итальянские импульсы религиозно-философских стихов Л.П. Карсавина.
Часть первая. Краткая версия.
Наследие Льва Платоновича Карсавина (1882–1952) не обойдено вниманием исследователей, но и не избаловано ими. За прошедшие десятилетия новой России заметное число его трудов так и не стали темами отдельных работ отечественных историков философии и культурологов. К таким текстам приходится относить его тюремно-лагерный стихотворный цикл, состоящий из «Венка сонетов», «Терцин» и комментариев к стихам[1]. Уникальный корпус если и привлекал кого-то, то задевался по касательной, быстрым штрихом – так, что иная трактовка могла озадачить рискованной характеристикой[2].
«Венок сонетов» был рожден в Вильнюсской тюрьме во время восьмимесячного следствия по делу Льва Карсавина, арестованного 9 июля 1949 г. 8 августа 1950 г., осужденный на 10 лет, он был доставлен в Особый лагерь № 4 Минлага[3], расположенный у Полярного круга возле пос. Абезь в Коми АССР. Здесь задуманный цикл был дополнен «Терцинами» и завершен авторскими комментариями.
С относительно цельным вариантом этих текстов читатели смогли знакомиться с 1990 г., когда брюссельское издательство «La Vie avec Dieu» («Жизнь с Богом») и парижское «La Presse libre» («Свободная пресса») совместно издали книгу «Два года в Абези» в память об этом значительном русском ученом, мыслителе и поэте[4]. Она была озаглавлена по названию произведения его ученика и последователя Анатолия Анатольевича Ванеева. Книга напоминала мемуары, но в действительности была философским портретом учителя в интерпретации ученика: скупое описание внешней обстановки в тексте только дополняло главное – диалоги Карсавина с автором и другими заключенными. Помимо этого, в брюссельское издание вошла часть последних работ Льва Карсавина и другие тексты.
<…>
Читательская судьба «Венка сонетов», «Терцин» и комментариев в брюссельской книге сложилась не очень успешно: за прошедшие три с половиной десятилетия никто не обратил внимания, что несколько комментариев относятся к отсутствующим в книге строчкам (№ 641, 652, 661, 664 и др.[5], а разделы, обозначенные литерами III и IV, не содержат указаний, к чему относятся эта нумерация. Только недавно, после публикации полной версии стихотворного цикла по найденной рукописи самого Л.П. Карсавина эти и другие неясности устранены [Шаронов 2021].
<…>
Создавая свои произведения, Ванеев стремился точно, но сжато и емко сформулировать и передать читателям самое главное, чтобы в остальное, второстепенное, они вникали только потом и самостоятельно. На стихотворном цикле это сказалось более всего, ведь он уже был сопровожден и развернутыми, и краткими комментариями самого автора, а разъяснять разъясненное было бы странно. Поэтому стихам Анатолий Ванеев уделил несколько скупых строчек, в т. ч. заметил, что Карсавин
…использует эту [поэтическую] форму, чтобы передать свои идеи, не рассеивая мысль в аргументацию и рассуждения, чтобы прямым именованием выразить онтологическое содержание действительности[6].
Имело значение и то, что в книге «Два года в Абези», рассказывая о первых днях Карсавина в лагерной больнице и начале работы над рукописными текстами, Ванеев использовал формулировку, допускавшую двойное истолкование: «Закончив работу над сонетами, Карсавин продолжил стихотворное выражение своих идей[7] в терцинах»[8]. Так Ванеев стремился передать и процесс развития идей в стихах через их непосредственное выражение, то, как на его глазах мысль Карсавина получала развитие в своей неразрывной связи с живой религиозной верой. Но эту же формулировку легко было понять и облегченно, – в том сниженном значении, что стихи представляют собой всего лишь рифмованный компендий, поэтическую иллюстрацию давних идей.
<…>
Ванеев свидетельствовал, что сам Карсавин более всего ценил свои стихи и комментарии среди всех работ, созданных в лагере[9]. Эти и другие соображения, оценки и характеристики тем более важны, что в своих текстах ученик стремился максимально точно передать все услышанное от своего учителя. Один из собеседников Карсавина в Абези из числа заключенных вспоминал его слова:
Моя беда, что моя письменная речь многим непонятна. Словами мне удается более точно выразить то, что мною продумано и написано. Больше всех прочел мои труды и правильно понял один молодой человек, хоть и намного меня моложе, но – друг – Ванеев[10].
Это совсем не означает, что тексты Ванеева о Карсавине лишены погрешностей, они возникли как следствие условий советской действительности, не допускавших полноценные разыскания о жизненном пути и творчестве мыслителя, зачисленного в ряды опасных идейных врагов. Эти минимальные неточности и ошибки преимущественно относятся к фактам биографии Карсавина, но имеются и единичные издержки другого характера. Они не достигают значения, снижающего содержательное качество текстов, а только дают повод основания присмотреться к ним более внимательно, и выяснить, не открывается за той или иной оценкой, характеристикой еще что-то важное для понимания творчества Льва Карсавина.
К числу таких мест относится мнение Анатолия Ванеева, что прием самокомментирования стихов есть «любопытная авторская находка»[11], открывающая «необычные возможности для выражения мысли»[12]. Но было ли это авторское сопровождения стихов глоссами принципиальной оригинальным решением, творческой новацией? Ответ на этот вопрос зависит от того, понимается ли в случае Карсавина под оригинальностью, новацией: факт абсолютно уникального образного, поэтического выражения мыслителем своих религиозно-философских идей, сопровождаемое едва ли не подстрочным разъяснением созданных стихов метафизической прозой, или автор опирался на известные образцы, творчески переосмысленные под собственным новым углом зрения.
<…>
Карсавин знал, любил и высоко чтил Данте, чья «Новая жизнь» («Vita nuova») имеет то общее с тюремным циклом Льва Карсавин, что в обоих случаях читатель имеет дело с сонетами, сопровожденными комментариями[13]. Немаловажно и то, что оба текста, совмещают образность, отвлеченную мысль и черты автобиографии, а «Терцины» к тому же имеют размер «Божественной комедии».
К сожалению, тщательного сопоставления тюремного цикла Карсавина с этими и другими текстами Данте пока не сделано, и в целом к настоящему времени известна единственная заметная попытка найти иные богословские, философские и психологические линии пересечения стихов Карсавина с другими поэтическими произведениями. Она заслуживает внимания уже потому, что внимательное рассмотрение этого сопоставления произведений несколько неожиданным образом открывает еще одно имя, действительно значимое для Льва Платоновича, и, что более важно, его судьба и творческое наследие имеют поразительные общие черты с жизнью и творчеством в неволе самого Карсавина.
Эту попытку сопоставления в 2011 г. предпринял известный теоретик литературы Павел Иванович Ивинский, профессор Вильнюсского университета [Ивинский 2011]. В своем эссе он привлек для сопоставления карсавинского «Венка сонетов» «Венок» (“La Corona”) Джона Донна (1572–1631), стихотворение «Размышления о смерти» («Rozważanie o śmierci») Кароля Войтылы[14], будущего Папы Иоанна Павла II (1920–2005) и поэтический текст Александра Твардовского (1910–1971) «Памяти матери».
Во вступительном слове автор сразу указал, что такое сближение текстов не означает «генетической связи между ними, ни с отношениями влияния или типологии» [Ивинский 2011, c. 62], что произведения сведены им по сугубо личным мотивам и тому единству культуры, в котором обнаруживается «бытование этих произведений искусства в сфере надысторического» [Ивинский 2011, c. 62].
При всем уважении к авторитетному ученому и издателю личного архива Льва Карсавина с предложенными выводами творческого сопоставления согласиться не просто, начиная с того, что стихотворение Александра Трифоновича Твардовского представляет собой исторически концентрированную поэзию. Именно эти, избранные Ивинским стихи большого поэта, в мировоззренческом отношении созданы человеком, искренне воспевавшим коллективизацию, перемоловшую судьбы его самых близких людей. Они бесконечно далеки от строя христианских стихов Льва Карсавина. Во всем поэтическом повествовании Александра Твардовского – от описания могильщиков, спешно орудующими лопатами, до признания автора в понимании этого желания быстро завершить погребение[15], звучит обычное для атеиста стремление – бежать от мыслей о смерти в ощутимую конкретность жизни, не вспоминать о смерти, а довольствоваться тем, что исчерпывается формулой «что вижу, слышу и чувствую – то только и есть». Христианский мир Карсавина Твардовский если и признавал, то под конец жизни и не более, как разновидность национальной мифологии (см.: [Павлова и др. 2021]).
Трудно согласиться и сопоставлением Павлом Ивинским сонетов Льва Карсавина и Джона Донна. Заявленный тезис о сочетании в стихах обоих поэтов «библейских, теологических и личностных мотивов, образов, философем» [Ивинский 2011, c. 43] так и остался у автора голой фразой, ничем не обоснованной, не развернутой, оборванной. Впрочем, это и невозможно было бы сделать, поскольку расслабленность благочестивой меланхолии, с которой, по собственным словами Донна, он обращается к Спасителю[16], несовместима с духовной собранностью автора «Венка сонетов». Слишком различны по оптике хрестоматийное стихотворное переложение английским поэтом земной жизни Христа и в парадоксальное, дерзкие по богословским идеям катрены Льва Карсавина. Даже после прочтения метафизических комментариев авторов они не всегда поддаются пониманию, и еще меньше безоговорочному согласию.
Более обоснованным выглядит сближение П.И. Ивинским стихов Л.П. Карсавина и Иоанна Павла II, поскольку их действительно объединяет общая тема – осмысление человеком места и смысла своей смерти. Но при более тщательном внимании в этой сопоставляемой паре тоже обнаруживаются существенное содержательное различие. Будущий Папа сосредоточен на теме понимания страха человека пред смертью, как того, что угрожает отнять, стереть личное прошлое и будущее, дорогое каждому еще живущему[17]. Смерть в «Размышлениях» католического поэта противопоставлена тому главному, что наполняет нашу личность. А для Карсавина смерть есть неотторжимая часть и нашего личного, и всеобщего бытия: «Что будет и что было, и есть всегда чрез смерть»[18]; «Дабы во мне воскресла жизнь Твоя, живу, расту для смерти бесконечной» [Шаронов 2021, с. 132]. Концептуальная теологема «Жизнь чрез Смерть» [Шаронов 2021, с. 133] – одна из самых значительных идей Льва Карсавина, возводящая его динамическую метафизику в высоты умозрительной мистики.
Наследие Карсавина основательно и продолжительно исследовал авторитетный ученый Сергей Сергеевич Хоружий (1941–2020). К сожалению, теме поэтическо-метафизического творчества русского мыслителя в неволе он уделил внимание только по касательной и слишком кратко:
Корпус философско-поэтических текстов, созданных Львом Платоновичем Карсавиным в лагере Абезь, – уникальное явление в русской философии. Тюремная философия имеет историю богатую и древнейшую — по крайней мере, с «Утешения философией» Боэция, да, вероятно, и еще древнее, поскольку обычай общества избивать своих мудрецов ведет нас дальше, к судьбе Сократа, и теряется в глубине веков. Однако концлагерь – новинка истории, скорее сродни старинной каторге, и тут условия были таковы, что каторжного творчества история не знает; а творчество лагерное ограничивается редкими опытами в сфере искусства – графики, стихов, прозы… И, видимо, произведениями Карсавина исчерпывается или почти исчерпывается философия, созданная в ГУЛАГе [Хоружий 2018, с. 30].
Нет необходимости объяснять, почему и С.С. Хоружий так же, как и большинство исследователей России и ближнего зарубежья, с особенным сопереживанием откликаются личным вниманием на факт мученичества Карсавина и феномен его поэтических обращений к Богу в условиях неволи. В этих религиозных координатах имя классика английской поэзии, привлеченное П.И. Ивинским, совершенно не подходит для сближения с Л.П. Карсавиным только по формальному основанию наличия у каждого из них тюремного опыта, поскольку Джонн Донн попал за решетку не за свои духовные убеждения, а из-за банального обмана – сокрытия собственной женитьбы. Однако именно само привлечение литовским литературоведом в свое эссе фигуры Иоанна Павла II придает новый поворот настоящему исследованию, так как один из важных этапов в биографии будущего Папы самым тесным образом связан с исследованием судьбы и наследия еще одного христианского автора, тем важного для настоящей работы, что он создал в тюремной камере богословские стихи и позже написал для них комментарии.
В 1948 г. будущий Папа защитил докторскую диссертацию «Учение о вере Св. Иоанна Креста». В исконном, испанском прочтении его имя звучит как Хуан де ла Крус, в нашей отечественной традиции закрепилось иное прочтение – Иоанн Креста[19]. Его произведения входят в перечень высших образцов средневековой мистики и христианской поэзии. Он был кармелитом, вместе с Терезой Авильской призывал монахов своего ордена к более суровой аскетике и за это был несправедливо обвинен в преступных взглядах, помещен в камеру монастыря в Толедо, размером в 2-3 шага и щелью под низким сводом вместо окна. Девять месяцев он подвергался постоянным унижениям и истязаниям, но все это время благодарил Бога за то, что Он наградил его милостью пострадать за Христа. Когда жизнь была готова покинуть его обессиленное тело, Бог вместо смерти даровал ему мистическое единение с Собой (см. подробно [Винарова 2004; Костромина 2005, с. 58–60].
Там же, в темнице Иоанн Креста создал поэтическую «Песнь духа»[20], позже продолженную поэмой «Темная ночь»[21] и комментариями под названиями «Восхождение на гору Кармель», «Духовная песнь», «Огонь живой любви» и «Темная ночь». Один из известных мистически одаренных теологов, близких по духу Иоанну Креста, траппист Томас Мертон (1915–1968) причислил испанского автора к «богословам тьмы» [Merton 1981, с. 25], т. е. к авторам отрицательного, апофатического богословия, подобным Григорию Нисскому, Псевдо-Дионисию. Как кратко поясняет Мертон, поскольку Бог находится за пределами границ нашего разума и чувств, любое суждение, опирающееся на них, будет ошибочным:
Прежде чем дух сможет увидеть Живого Бога, он должен стать слепым даже к самым высоким восприятиям и суждениям своего природного разума. Он должен погрузиться в абсолютную тьму. Но эта тьма — чистый свет, потому что это бесконечный Свет Самого Бога. И тот простой факт, что Его Свет бесконечен, что означает, что он является тьмой для нашего ограниченного разума [Merton 1981, с. 50].
Однако, это не более, чем первое звено сложной богословской теории сигнификации, восходящей в Псевдо-Дионисию (конец V или началу VI века) и включающее в себя отрицание возможности познания Бога, а затем отрицания самого отрицания и др.
Мертон уделил особое внимание, что Иоанн Креста совсем не был чужд метафизики, и привел много примеров, как для пояснения своих слов испанский мистик цитировал Фому Аквината, Августина Аврелия и др. В терминологии Мертона, и Иоанна Креста и Льва Карсавина следует считать теми «богословами света», гениальными мыслителями, кому удавалось объединять, «синтезировать мистику и схоластику» [Merton 1981, с. 25]. Главная особенность работ Карсавина в том. что своей глубокое знание средневековых текстов он объединяет опорой личный опыт собственного мистических озарений, оказываясь способны сохранить в памяти живое их переживание.
<…>
Самое первое возможное возражение против того, что судьба и произведения испанского мистика имели значение для Льва Карсавина при создании им своих стихов – это отсутствие упоминания Ионна Креста в трудах русского историка и метафизика.
В отношении многих ученых это действительно могло иметь существенное значение, но для Карсавина этот довод не может считаться аргументом окончательной силы: известно, что Лев Платонович имел привычку полагаться на свою уникальную память и иногда воспроизводил цитаты не вполне точно [Клементьев 1994, с. 371], либо вообще без указания источника, в косвенной передаче. Современные исследователи его творчества сообщают, что затрудняются в поисках при установлении происхождения использованных Карсавиным фрагментов, нередко их совсем не удается обнаружить (например: [Lesourd 2006, p. 476]).
Во-вторых, нельзя проигнорировать и то, что Лев Карсавин был не только признанным авторитетным ученым-медиевистом, но что он несколько лет специализировался в теме средневековой католической религиозности и с повышенным вниманием изучал жизненный путь и взгляды наиболее значительных мистиков и реформаторов вероучения христианского Запада. Он был убежден, что
…выдающиеся личности оказываются особенно полезными и удобными для познания среднего. В них та или иная черта достигает высокого напряжения и развития, а, следовательно, и наглядности, благодаря чему возможно изучать ее более пристально и детально, как бы с помощью увеличительного стекла[22].
Подобное принципиальное положение может служить достаточно серьезным основанием для предположения, что имена Терезы Авильской и Иоанна Креста были войти в инициированный Львом Карсавиным проект издания «Библиотека мистиков» «от Дионисия Ареопагита до Фихте и Новалиса» (см. [Хоружий 2012, с. 471]: для воплощения этого замысла он специально ездил в Москву к издателю Г.А. Леману [Хоружий 2012, с. 471]. Но по разным обстоятельствам послереволюционного времени в свет вышла только одна книжка перевода «Откровений бл. Анджелы» с собственной большой вступительной статьей Л.П. Карсавина[23].
Еще одной такой нереализованной возможностью был капитальный труд Карсавина на литовском языке «История европейской культуры», но он не успел продвинуться далее второй части пятого тома, посвященного XIV–XV вв.[24] и по многим признаками не завершил создание панорамы даже этого периода.
Наравне с мистиками предметом специального пристального интереса Льва Карсавина были и возникающие религиозные движения в их отношении к ортодоксальному учению и авторитету Церкви, что также предполагало особое внимание к теме реформирования св. Терезой ордена кармелитов, обращению к более суровым аскетическим правилам монашеской жизни. Судьба св. Терезы Авильской (1515–1582) была нераздельно связана с жизненным путем ее ближайшего сподвижника Иоанна Креста. Лев Карсавин не только знал историю жизни Терезы Авильской, ее творения, но дал свое понимание характера ее мистических переживаний[25].
В России наследие Терезы Авильской знали с начала XIX в. (см. подробнее: [Багно 2016, с. 262–270]. Еще более показателен неподдельный и устойчивый интерес к наследию западных мистиков святителя Филарета Дроздова (1782–1867). В 1827 г. он внимательно изучил книгу архиепископа Камбрийского Франсуа Фенелона «Извлечение из мыслей святых о внутренней жизни» (см. подробнее: [Смирнова 2010]), содержавшую в числе прочего семь пространных фрагментов из произведений самого Иоанна Креста[26].
Об Иоанне Креста писали и коллеги Л.П. Карсавина по философскому цеху –Н..А. Бердяев (1874–1948), Н.О. Лосский (1870–1965), В.Н. Лосский (1903–1958) и др. знали и писали не только о Св. Терезе, но и о Св. Иоанне Креста[27], а Н.С. Арсеньев (1988–1977) назвал его «одним из величайших мистических писателей и поэтов всех времен»[28].
Архимандрит Софроний Сахаров (1896–1993) в 1936 г. в своем письме из Афонского монастыря сообщал, что текст Иоанна Креста поразил его
…глубиной психологического анализа. Некоторые душевные состояния, которыми он главным образом занят, у него описаны с удивительною последовательностью и целостностью. По методу и терминологии отличаясь значительно от восточных отцов, он в своих главных нравственно-догматических положениях находится в согласии с ними и стоит на высоте величайших из творцов восточной аскетики[29]. Читая St. Jean [Святого Хуана], встречая отдельные места, иногда целые страницы (и даже подряд несколько), с удивительной точностью описывающие то, что мне и самому приходилось так или иначе переживать[30].
Наконец, самое главное: обнаруженная переписка Анатолия Ванеева со старшей и младшей дочерьми Карсавина – Ириной Львовной и Сусанной Львовной – содержит прямые свидетельства, что имя, жизнь и наследие Иоанна Креста были не только известны Льву Карсавину, но обсуждение этой темы сопровождалось его острыми переживаниями[31]. Так, 26.06.1955 г. И.Л. Карсавина сообщила Анатолию Ванееву, что несколько немного позднее ее совершеннолетия[32] отец давал ей «читать книгу о Хуане де ла Круз, Терезии д´Авилии и Мейстере Экхарте. Книга Делакруа»[33].
Об этом и других поворотах избранной темы – во второй части настоящего исследования.
ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ СТАТЬИ ЗДЕСЬ:
Вестник РГГУ. Серия «Философия. Социология. Искусствоведение». 2025. № 3. С. 31–50.
Благодарности
Выражаю благодарность за важную помощь в получении некоторых недоступных текстов И.И. Блауберг, Л.М. Винаровой, М.Ю. Игнатьевой (Оганисьян).
[1] Факт, отмеченный многими, в т. ч. см.: [Мелих, Хоружий 2012, с. 29].
[2] Например, было предложено считать смену рифмовок в стихах как иллюстрацию «модели понятия “стяженное единство”» [Столович 2009, c. 73].
[3] Личное дело заключенного № 029095. Лев Платонович Карсавин. Архивный № 4951. Лист 39. – Личный архив автора. Копии дела были представлены политотделом МВД по Коми АССР по запросу газеты «Молодежь Севера» (г. Сыктывкар) в 1989 г.
[4] Ванеев А.А. Два года в Абези. Bruxelles: Жизнь с Богом. Paris: La Presse libre, 1990. С. 270–328.
[5] Ванеев А.А. Два года в Абези. Bruxelles: Жизнь с Богом. Paris: La Presse libre, 1990. С. 319–320.
[6] Ванеев А.А. Очерк жизни и идей Л.П. Карсавина // Звезда. 1990. № 12. С. 142.
[7] Здесь и далее по тексту всегда курсив автора. – В. Ш.
[8] Ванеев А.А. Два года в Абези // Наше наследие. 1990. № 3 (15). С. 63.
[9] Там же.
[10] Жвиргждас. О Л. П. Карсавине. Приложение 2 // Морозов Н.А. Особые лагеря МВД СССР в Коми АССР (1948–1954 гг.). Сыктывкар, 1998. С. 143. Н.А. Морозов сообщил нам, что под этим псевдонимом скрыл свое имя бывший заключенный лагеря в Абези Повилас Буткявичус (1923–1985). – В. Ш.
[11] Ванеев А.А. Два года в Абези // Наше наследие. 1990. № 3 (15). С. 63.
[12] Там же.
[13] Данте А. Новая жизнь // Данте А. Малые произведения / Перевод и примеч. сост. И.Н. Голенищев-Кутузов. М.: Наука. 1968. С. 7–53. (Серия «Литературные памятники» АН СССР)
[14] Во время создания этих стихов будущий Римский Папа занимал пост архиепископа Краковского. Далее будет правильным именовать автора стихов Иоанном Павлом II, поскольку прежнее имя поглотилось получением папского титула.
[15] Твардовский А.Т. Из лирики этих лет. М.: Советский писатель 1967. 68 с.
[16] Donne J. Holy sonnets. La Corona //The Complete English Poems. London: Penguin Books, 1977. 306 p.
.
[17] Wojtyła K. Rozważanie o śmierci, Wojtyła K. Poezje, dramaty, szkice & Jan Paweł II, Tryptyk rzymski. Kraków: Wydawnictwo Znak, 2004. S. 27–176.
[18] Цит. по: [Шаронов 2021, с. 136]. Данная публикация содержит полную авторскую версию стихов «Венок сонетов» и «Терцины», выверенную по рукописи Л.П. Карсавина.
[19] Несмотря на обоснованность звучащих замечаний о возможной трансформации Juan de la Cruz в русскую версию «Хуан Крус», т. е. без переноса испанского артикля “la” и частицы “de”, в российской научной литературе чаще встречается написание Хуан де ла Крус, cм.: [Игнатьева 2021, с. 143].
[20] Иногда в переводах переводится как «Гимн духа».
[21] Хуан де ла Крус. Темная ночь / Пер. с исп. Л. Винаровой. М.: Общедоступный Православный Университет, основанный протоиереем Александром Менем, 2006. 160 с.
[22] Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII–XIII веках преимущественно в Италии // Записки историко-филологического факультета Императорского Петроградского Университета. Часть CXXV. Петроград: Типография «Научное дело», 1915. С. 12.
[23] Откровения бл. Анджелы / Перевод и вступ. ст. Л.П. Карсавина. М.: Издание Г.А. Лемана, 1918. 309 с.
[24] Karsavinas L. Europos kultūros istorija. Tom V. Viduramžių ir Naujųjų amžių sąvartoj. Место изд.?, 1937. 343 p.
[25] Карсавин Л.П. Noctes Petropolitanae. Петроград. 1922. С. 172–173.
[26] Салиньяк де ла Мот Ф.Ф., архиепископ Камбре. Изъяснение мыслей святых о внутренней жизни. Приложение 4 // Хондзинский П., прот. «Ныне все мы болеем теологией»: Из истории русского богословия предсинодальной эпохи. М.: Изд-во ПСТГУ, 2013. С. 375, 393, 402, 425, 438, 442–443, 450.
[27] Бердяев Н.А. Философия свободного духа. Проблематика и апология христианства. Ч. 2. Paris: YMCA-Press, 1928. 236 с.; Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. Париж: YMCA-Press; Шанхай, 1938. 226 с.; Lossky V. «Ténèbre» et «Lumière» dans la Connaissance de Dieu // Lossky V. Ordre, Désordre, Lumière. Collège philosophique. Paris: Vrin, 1952. P. 133–143.
[28] Арсеньев Н.С. О жизни преизбыточествующей. Брюссель: Жизнь с Богом, 1966. 285 с.
[29] Заслуживает оговорки, что не все соглашались с такой оценкой. Например, В.Н. Лосский, называя Ионна Креста «великим испанским мистиком», тем не менее полагал что мистическая практика Иоанна Креста не совпадает со святоотеческой традицией. См. подробнее: [Гаврюшин 2004].
[30] Письмо Софрония (Сахарова) Дмитрию Бальфуру от 17–18 (30–31) мая 1936 г. // Софроний (Сахаров), архимандрит. Подвиг богопознания. Письма с Афона (к Д. Бальфуру). Свято-Иоанно-Предтеченский монастырь; Свято-Троицкая Сергиева Лавра: СТСЛ, 2010. С. 245–246.
[31] Письмо И.Л. Карсавиной от 26.06.1955 г. // Архив Ванеева. Письма Карсавиной Ирины Львовны, дочери философа Карсавина Л.П. (Вильнюс, пос. Явас), Ванееву А.А. Д. 71. Л. 16 об.; Письмо С.Л. Карсавиной от 27.06.1955 г. // Письма Карсавиной Сусанны Львовны, дочери философа Карсавина Л.П. (Вильнюс, г. Каунас), Ванееву А.А. Архив Ванеева. Д. 72. Л. 37.
[32] Т. е. в 1925 г.
[33] Письмо И.Л. Карсавиной от 26.06.1955 г. // Письма Карсавиной Ирины Львовны, дочери философа Карсавина Л.П. (Вильнюс, пос. Явас), Ванееву А.А. Архив Ванеева. Д. 71. Л. 16 об.