Илл.: Лоренцо Великолепный среди флорентийских художников.
Фреска Оттавио Ваннини. Палаццо Питти, Флоренция. Около 1635 г.
Отечественная культурология представляет собой уникальный феномен мировой гуманитарной мысли. В новейшей истории России ее пытались уничтожить как не соответствующую европейским шаблонам в сфере образования и науки, но она выстояла и к настоящему времени занимает достойное место среди других теоретических дисциплин. За этой жизнеспособностью культурологии следует разглядеть нечто более серьезное, чем только организационные усилия ее подвижников, а именно – наше особенное национальное отношение к сфере мысли, признание духовного значения русской культуры и необходимость сохранения ее своеобразия.
Вместе с тем, будет непростительной ошибкой отводить глаза от накопившихся проблем культурологии, происходящих из нашего долгого следования курсу догоняющей модернизации, некритичного отношения к тиражированию в учебниках взглядов и концепций , выросших на почве западной культуры, органичных ее строю и духу, а еще раньше, в советское время, – из необходимости подгонять теоретические положения под идеологию марксизма.
Прямым следствием этого стал острый недостаток качественных учебных изданий, сочетающих в себе ясность и дисциплину мысли, чистоту русского языка, знание истории мировой и отечественной гуманитарной мысли, собственный авторский взгляд ученого. Тем ценнее для нас великодушное разрешение доктора исторических наук, профессора Светланы Самуиловны Минц на размещение ее курса лекций «Культура и самосознание», изданных в 2008 г. крохотным тиражом и до нашей публикации досадно отсутствовавших в Сети.
Читатели, безусловно, оценят, насколько предложенный текст лекций отмечен обстоятельно продуманным составом представленных мировых и отечественных мыслителей, а также авторской интерпретацией их воззрений на культуру. Отметим также неслучайность имен авторов и их трудов, указанных в ссылках в качестве рекомендованных Светланой Самуиловной для первого и более глубокого погружения в ту или иную тему. Помимо их научного авторитета этих ученых в этой избирательности выразилось и уважение профессора Светланы Минц к судьбам этих людей, иногда очень трагическим. Таким, например, был жизненный путь автора рекомендованной книги о Лоренцо Валле, одной из четырех монографий историка-медиевиста Анны Ильиничны Хоментовской (1881 – 1942),
Она, как и Лев Платонович Карсавин (1882 – 1952), Ольга Антоновна Добиаш- Рождественская (1974 – 1939), Георгий Петрович Федотов (1886 – 1951) и др. была ученицей Ивана Михайловича Гревса (1860 – 1941). В 1935 г. А.И. Хоментовская была выслана на 5 лет в Саратов, где большей частью занималась случайными подработками, т. к. «не имела службы», но немного поработала в библиотеке Саратовского университета. В 1937 г. ее арестовали и осудили на 10 лет, несмотря на тяжелое заболевание. В 1940 г. ее, безнадежно больную, освободили, но без права проживания в крупных городах и через два года она скончалась.
/Фрагмент/
«В своих работах Л.П. Карсавин выступал прежде всего как эмпирик. Его историософия строилась на идеях всечеловечества, но была целиком подчинена задачам работы с источниками и исторической конкретикой. Не случайно его позднее творчество выходит за рамки изучения религиозности и становится историей европейской культуры, а затем и европейского личностного самосознания.
Как и сегодня, для истории ХIХ в. не являлось актуальным жесткое разграничение исторического и историко-культурного знания. Собственно, осознавая себя частью литературного творчества, историки при помощи исторической беллетристики создавали массовое историческое сознание, а конкретику развивали, постигая историю литературных текстов. Не случайно практически все заметные историки ХIХ в. (Н.М. Карамзин, Н.А. Полевой, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский и многие другие) обладали литературными способностями, писали стихи и прозу. Поэтический дар, потребность писать стихи и прозу имел и Л.П. Карсавин[1]. Более того, в его работах представления об историке (он иногда писал – о «настоящем историке») соседствуют рядом с такими понятиями, как «психолог-художник» и даже «художник-романист»[2]. Его исторические повествования, начиная с очерков 1912–1915 гг.[3], читаются как художественные тексты. Увлекательны и его метафизические сочинения. Совсем иначе написана его «Философия истории». В ней – другая лексика, другой язык.
Для понимания культурологического контекста, в котором рождалась карсавинская историософия, важно отметить, что его младший современник Л.С. Выготский свою профессиональную карьеру начал с литературоведческих работ, посвященных «Анне Карениной» и «Гамлету». Его первой диссертацией стала «Психология искусства» (1925 г.). Школа Л.С. Выготского вошла в историю психологии под именем культурно-исторической. Именно работы этого замечательного ученого, прожившего столь недолгую жизнь, по мнению исследователей его творчества, вывели российскую психологию из состояния узкоакадемической, университетской науки, «о практическом приложении которой говорить было немыслимо»[4], на общеевропейский уровень.
Л.С. Выготского называют последним энциклопедистом отечественной психологической науки. Его произведения ввели российскую психологию в ряд крупнейших достижений европейской науки. Как и творческое наследие Л.П. Карсавина, работы Л.С. Выготского были оценены по достоинству спустя многие десятилетия после их создания. И дело не только в политической конъюнктуре. Тот стиль научного мышления, который предложили оба ученых своим коллегам, тот уровень научного обобщения, который они считали научным и объективным, до сих пор малодоступен массовому профессиональному сознанию. Ведь они видели в научном исследовании как минимум два ряда понятий. Одни понятия рождаются из «обобщения вещи» (Л.С. Выготский называл их житейскими), другие становятся «обобщением мысли» (только их Л.С. Выготский считал действительно научными)[5]. На «обобщении мысли» строит свою историософию и Л.П. Карсавин. Он подчеркивает, что выявление причинно-следственных связей – вовсе не завершение работы историка, а лишь один из ее этапов, причем далеко не самый важный. Для Карсавина установление причинности – лишь низшее преодоление разорванности исторических фактов[6]. Начало исследования, но никак не его конец.
К культурно-исторической теории психологии, сформулированной Л.С. Выготским в 1920-х гг., отечественная наука шла от культурно-исторической школы европейской социогуманитаристики, сложившейся во второй трети ХIХ в. в сфере изучения литературы, искусства, эстетики и истории. Профессиональные взгляды Л.П. Карсавина тоже складывались в ее рамках. Ученому удалось соединить социально-психологическую науку с индивидуальной психологией, психологию исторического познания с исторической психологией средневековой религиозности. Поэтому карсавинская историософия не завершается герменевтикой и не сводится к ней. Она включает герменевтику как одну из своих составных частей, а историка рассматривает как часть историко-культурной реальности, субъект исторической активности».
[1] Ряд его работ, включая поэзию, переиздан. См.: Карсавин Л.П. Религиозно-философские сочинения: В 2 т. М., 1992. Т. 1; Он же. Малые сочинения. СПб., 1994; Он же. Святые отцы и учители церкви: раскрытие православия в их творениях. М., 1994; Он же. Культура средних веков. Киев, 1995.
[2] Он же. Философия истории. СПб., 1992. С. 35.
[3] Он же. Очерки религиозной жизни в Италии XII–XIII веков. СПб., 1912; Он же. Основы средневековой религиозности в XII–XIII вв., преимущественно в Италии. Пг., 1915.
[4] Леонтьев А.Н. О творческом пути Л.С. Выготского // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982. Т. 1. С. 10.
[5] Леонтьев А.Н. О творческом пути Л.С. Выготского // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982. Т. 1. С. 35.
[6] Карсавин Л.П. Философия истории. С. 125–126.