Илл.: Фреска в храме Преображения Господня в монастыре Великого Метеора (Греция).
Часть I.
Поворот от темы Св. Софии к проблематике Логоса
Князь Сергей Николаевич Трубецкой (1862-1905) относится к тому редкому типу мыслителей, о которых знают «все» и которым «почти никто» не занимается, то есть предметно не исследует в историко-философском разрезе истоки его мировоззрения и философской концепции. По крайне мере, так дело обстояло до последнего времени. В 2021-2025 гг. вышло сразу несколько изданий, которые переломили эту тенденцию. Речь идет о книгах: «Философская переписка братьев Трубецких. Из архива кн. О.Н. Трубецкой» (М.: Синиксис, 2021), «Лик и время. Памяти моего брата князя Сергей Николаевича Трубецкого. Из архива кн. О. Н. Трубецкой» (М.: Синаксис, 2025) и «Сергей Николаевич Трубецкой. Философия России первой половины XX века» (М.: Политическая энциклопедия, 2023). Последнее издание из знаменитой серии «Философия России первой половины XX века» содержит работы ведущих исследователей, среди которых, в связи с темой настоящей статьи, необходимо упомянуть исследователя К.М. Антонова, участвовавшего в книге статьей «Проблема “эллинизации христианства” в немецкой теологии и русской религиозной мысли конца XIX начала – XX века: кн. С.Н. Трубецкой и А. фон Гарнак». Этой же теме посвящен раздел книги того же автора: «Кн. С.Н. Трубецкой: от истории и философии религии к философскому богопознанию»[1]. Сейчас, по прошествии более 100 лет, указанная тема эллинизации или естественного развития христианства среди бывших языческих народов может быть рассмотрена во вполне академическом ключе, однако при жизни С.Н. Трубецкой подвергся осуждению со стороны тогдашних церковных деятелей, мнивших себя защитниками православия и ревнителями «святоотеческих преданий» (ср. Гал. 1. 14).
Нужно обозначить проблему, которая вызвала реакцию со стороны ревнителей благочестия, о которых речь пойдет ниже. В немецкой богословской школе, которая получила название тюбингенская школа теологии, была поставлена проблема сущности исконного христианства, которое выросло из иудаизма, и путем сложных поисков и исторических перипетий было перенесено в среду бывших языческих народов. Немецкие теологи при этом склонны были считать, что этот трансфер одновременно означал утрату чистоты истинного христианства. С.Н. Трубецкой внимательно изучил методы, подходы и содержание тюбингенской школы и творчески переработал их в применении к православию, отбросив, при этом, отрицание трансцендентного источника христианства и неверие в богочеловечество Христа. Ревнители православия не стерпели этой попытки исследования христианства в историко-богословском и философском ключе, и обвинили Трубецкого в том, что он якобы предположил, что древнегреческая религия стала источником для догматического оформления христианства, культа Пресвятой Богородицы и т.д., то есть приписали Трубецкому взгляды тюбингенской школы, которых он не разделял и с которыми не был согласен. В центре духовного опыта Трубецкого – Иисус Христос, воплощенный Логос. Как именно Трубецком мыслил истоки христианства, как трактовал и применял подходы тюбингемской школы, как описывал богочеловечество и богосознание Христа – вот круг проблем, которым посвящена настоящая статья.
Важно отметить, что к теме истоков и сущности христианства Сергей Николаевич приходит через концепцию логосоцентризма, источником которой является Евангелие от Иоанна («В начале было Слово и Слово было у Бога и Слово было Бог» Ин 1, 1). Евангелие от Иоанна Трубецкой особенно выделял как наиболее значимое, кроме того, само христианство он постигал и усваивал сквозь призму этого Евангелия, написанного духовидцем, девственником, свидетелем Апокалипсиса, апостола, которому Христос на Кресте поручил свою Матерь: «Жено! Се сын твой. Потом говорит ученику: се, Мати твоя» (Ин. 19, 26-27). Отметим важный момент: христианство в понимании и передаче ап. Павла и ап. Петра несколько отличаются от интерпретации ап. Иоанна, что, впрочем вполне естественно и не противоречит основному положению православной христианской антропологии о том, что каждый человек – богоподобен потенциально, обладает своим опытом богообщения, который не во всем схож с опытом другой личности. Сам ап. Иоанн это выражает таким образом: «Побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень, и на камне написано новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает» (Ин. 2, 17). Новое имя – в библейском смысле – равное новой сущности, и у каждого оно уникально.
По свидетельству брата С.Н. Трубецкого, дипломата Григория Николаевича Трубецкого (1873-1930), он выбрал тему логосоцентризма еще в период написания магистерской диссертации «Метафизика в Древней Греции», то есть еще до 1889 г.: «Самый выбор предмета для своего первого большого труда, в качестве магистерской диссертации, был сделан Сережей далеко не случайно. В греческой философии был для него ключ для основных проблем философии, религии и истории человечества. Он изучал ее как своего рода Ветхий Завет христианского откровения и придавал особое значение оценке Св. Иустина Мученика, который называл Сократа и Платона христианами до христианства. Изучить все, что могло дать человеку естественное откровение, все, до чего могла дойти вершина самой совершенной языческой культуры <…>, показать, какое место в истории заняли эти искания и достижения, как с высшей логической необходимостью они должны были предшествовать пришествию Спасителя – все эти стимулы налицо, в этой книге, хотя и не все высказаны. Но та же красная нить проходит через следующий труд Сережи, появившийся через 10 лет после первого – “Учение о Логосе в его истории”»[2]. Таким образом, «Метафизика в Древней Греции» была частью замысла логосоцентризма, а сама философия логосоцентризма – ведущей мировоззренческой осью мировоззрения С.Н. Трубецкого.
Многие исследователи, тем не менее, считают, что замысел диссертации о Логосе возник у Трубецкого после личного общения с Адольфом фон Гарнаком (1851-1930)[3]. Стоит, вероятно, уточнить, что не просто личное знакомство с Гарнаком стало поворотным пунктом для Трубецкого, но сама встреча с протестантской теологией как интеллектуальным и научным явлением была важнейшим и решающим моментом его идейного развития. Не тема Логоса, таким образом, была инициирована Гарнаком или протестантизмом как таковым, но методология, рассмотрение ее в полемическом, апологетическом и библейском ключе во многом оформилось при соприкосновении с протестантской и, по преимуществу, тюбингенской теологией. Можно сказать, что до С.Н. Трубецкого русская мысль осознавала себя в противопоставлении с католичеством, вела полемику с Римом, обличая властолюбие папы римского (важная тема русской историософии), и видела в Ферраро-Флорентийском соборе (1438-1445) коварную попытку папы и его кардиналов обмануть Византию. Само падение Византии от турок-османов еще в Древней Руси рассматривали как кару Божию за унию с католиками. Как писал сын С.Н. Трубецкого, Николай Сергеевич Трубецкой: «Для православного русского интеллигента протестантские соблазны вообще не страшны. Настоящим пробным камнем для такого интеллигента является латинство»[4]. Католичество прельщало дисциплиной, интеллектуальной мощью, политическим влиянием, эстетикой, вселенскостью («кафоличностью»), которая осознавалась как аналог или даже антипод или соперник русско-византийской соборности. Протестантизм, прививку которого попытался дать русскому православию Петр I, не прельщал и не волновал русского интеллектуала. В протестанте православный хотел видеть скорее товарища по борьбе с католичеством. С середины XIX в., одновременно с расцветом протестантской философии в системах Канта, Шеллинга, Фихте, Гегеля, протестантизм как бы вышел на историческую сцену, заявив о своей научной и религиозной программе. Она включала: поиск «подлинного», неискаженного и аутентичного христианства с опорой на достижения филологии, истории и археологии. Реализация этой программы по сути совпала, или, может быть, была одной из причин расцвета протестантизма, который вступил в золотую эру своего существования (можно даже сказать ослепил своих творцов яркой вспышкой гениальной музыки, поэзии, философии, теологии и науки). Расцвет и взлет протестантизма заканчивается после Второй мировой войны. Германия, как центр протестантской мысли, потерпев идеологическое и политическое крушение, одновременно дискредитировала и протестантизм, что попутно, по касательной, задело даже Ницше и Хайдеггера, хотя эта тема уже выходит за рамки настоящей статьи. Уникальность С.Н. Трубецкого в том, что он один из первых в русской философии увидел и оценил нарастающую силу протестантизма как интеллектуальной и духовной силы.
В переписке братья Евгений и Сергей Трубецкие обсуждают протестантизм и его программу, пытаясь понять это явление не просто как антитезу католичеству, но самостоятельное явление, со своим религиозным и научным потенциалом. «Протестантские теологи думали, что на основании этого объективного евангелического критерия, почерпнутого из Писания, равно как и на основании других, формулированных Самим Христом и евангелистами, можно протестовать против Папы и Соборов и построить евангелическое исповедание на основании объективных критериев, открытых, несомненно, Св<ятым> Духом. Протестанты не забывали этого никогда, равно и того, что каждый верный есть член мистического организма Тела Христова, что он приобщается Ему крещением (духовным рождением) и поддерживает с Ним связь в Евхаристии. Но что ты разумеешь под Богочеловечеством как внутренним, субъективным или имманентным критерием, — это я не совсем понимаю, да и протестанты такого внутреннего критерия не знают. Основание веры есть, по их мнению, благодать Св<ятого> Духа, а у иных — внутреннее озарение, свидетельство Духа (Testimonium S<ancti> S<piritus>[5]). А критерий истинности в науке есть логическая т. е. все общая и безусловная достоверность»[6] – писал Сергей Трубецкой брату Евгению. В переписке братья спорили о внутренних и внешних критериях религиозной достоверности, о существе вопроса о Церкви, о таинствах и догматах. Они искали свой религиозный путь, не стремясь ни примкнуть к протестантизму, ни стать последователями Вл. Соловьева, Канта, Гегеля или какого-либо другого философа и мыслителя. Поиск собственного интеллектуального пути, который бы соответствовал внутреннему критерию истины – тому свету Святой Троицы, озарявшему детство братьев под сенью Лавры преп. Сергия, близ Ахтырки, имении Трубецких, – вот труднейшая и благородная задача, поставленная ими перед собой.
Одновременно стоит отметить, что рассуждения о протестантизме, подобно приведенному выше, мы встречаем задолго до поездки в Германию и личного знакомства с Гарнаком. В студенческие годы С.Н. Трубецкой писал трактат о Св. Софии, и даже думал представить его в качестве магистерской диссертации, от чего его отговорили Л.М. Лопатин и Вл. Соловьев. Позже сам Трубецкой охладеет к софийной теме, рассматривая этот период как мечтательное творчество, наподобие того, как в определенный период жизни юноши начинают писать стихи и подражательные поэмы (музыку или живописные картины пишут реже, так как это требует специальных навыков). Проба пера в юном возрасте многое дает человеку, но стоит отдавать себе отчет в том, что подражательное и незрелое творчество не имеет объективной и общезначимой ценности, что рано понял С.Н. Трубецкой. Тем не менее, мы можем вполне согласиться с П.П. Гайденко и К.М. Антоновым в том, что поездка С.Н. Трубецкого в Германию была важнейшим событием, хотя поворот к теме Логоса от темы Св. Софии был подготовлен всей предшествующей эволюцией и пережитыми идейными кризисами. Статья «Этика и догматика» (1895), опубликованная за пять лет до защиты диссертации, а также статья «Логос» (1896) для Энциклопедического словаря Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, которая является конспектом будущей диссертации, показывают, что разработкой темы Логоса Трубецкой занялся примерно за 5-6 лет до защиты докторской диссертации, чему способствовала также и преподавательская деятельность С.Н. Трубецкого в университете. В 1894-1895 учебном году Трубецкой читал курс «Философия Отцов Церкви» и вел, одновременно, спецкурс по Аристотелю. Курс «История древней философии» был позже опубликован в Т. V-VI «Собрания сочинений кн. Сергея Николаевича Трубецкого» (М., 1912), кроме того, Трубецкой читал также курсы «История новейшей философии», «История христианской мысли в первые века», «Философия Платона и Аристотеля». Весь этот материал был им переработан в концепции Логоса. Что касается его религиоведческих исследований, которые, в частности, касались истории Ветхого Завета, изучения иврита (языка оригинала Торы), изучения истории Древнего мира и Ближнего Востока как колыбели монотеизма, то во многом этот материал был им изучен на основании немецкой и английской (по преимуществу протестантской) научной литературы.
Трубецкой так описывает впечатление от первой встречи и лекций Гарнака в письме Е.Н. Трубецкому, написанному в кон. октября – нач. ноября 1890 г.: «Его лекции по символике глубоко поучительны как по содержанию, так и по духу — глубоко религиозному в протестантском смысле. По-моему, это высшее, благороднейшее выражение протестантства в его современном значении. После блестящего введения, где он говорил о единении христиан в вере во Христа, в Его Личность, — после мастерского изложения задач и литературы предмета (как «Veigleichende Confessionskunde» <Сравнительное конфессиональное богословие (нем.)>), он приступил к изложению символики греческой церкви. (N.B. он рекомендовал безусловно только что вышедший Lehrbuch d<er> Veigl<eichenden> Confessionskunde Kattenbusch’a I, die griechische Kirche <Речь об издании: Ф. Каттенбуш Учебник по сравнительному конфессиональному богословию. Фрайбург-им-Брайсгау, 1889 – К.Е.> — как превосходное лучшее руководство.) До сих пор он излагал отношение церкви к государству и вопросы о разделении церквей в связи с характеристикой общего духа греко- восточной церкви. Это был ряд мастерских лекций, которые мне было приятно и вместе тяжело слушать. В его словах не было иронии, ни желчи соловьевских статей, которые свой человек пишет и пишет со скорбью. Это было научное изложение, хотя и одушевленное религиозным интересом. Взгляд его, в сущности, сходен с соловьевским с тою только разницею, что он видит в национализме восточных церквей не корень зла, а его результат. Самый вопрос о папизме он естественно считает более второстепенным. Он начал с краткого, но чрезвычайно меткого обзора всех восточных церквей: греко- российской с ее цезаро-папизмом и всех схизматических. Он отметил при этом их две конститутивные особенности — национализм, принцип национализма в церквях (напр<имер>, Армянская церковь, отделившаяся um recht armenisch zu sein <чтобы быть по-настоящему армянской (нем.)>) и ритуализм. Затем, рассказав историю разделения церквей, он указал ее причину во внутреннем и давнишнем разладе их: как понимала Восточная церковь христианство, в своих классических лучших представителях, в своих отцах-александрийцах, каппадокийцах, <Иоанне> Дамаскине и <Иоанне> Златоусте? «Μaθησις τοῠθείου» <Познание Бога (д.-греч.)>. Познание Божества сообщает спасение, прощение, жизнь, радость. Все остальное второстепенно. Гνῶναι τὸ θείον <Богопознание (д.-греч.)> прежде всего, о христианском обществе, о практике не пекутся. Об этом говорят: «das versteht sich v<on> selbst» <это само собой разумеется (нем.)>, но никто не ставит впереди всего практическую или даже чисто религиозную задачу. В догме преобладает теософия, учение о Троице, о природах во Христе. «Почему же — спрашивает Гарнак, — интерес к Μaθησις <наука, обучение (д.-греч.)> вдруг исчезает и греки гордятся неподвижностью своей догмы?» Mann sagt die Sache ist abgemacht. Aber es ist nicht wahr <Говорят: дело решенное, но это – неправда (нем.)>, тут есть вопросы, которые не могут быть покончены, о которых до сего дня можно спорить до бесконечности. Интерес стынет на наших глазах; монофизитский спор — живой, горячий: видно, что дело близко касается всех. Но 6-й Собор уже есть Собор не богословов, но палеографов и антиквариев, которые спорят о тонкостях и побивают друг друга внешними аргументами. <…> Восточная церковь не радела о христианском обществе. Теряясь в умозрениях и созерцании, она не радела об осуществлении Царства Божия на земле. Поэтому Государство и Народность естественно и по праву заполняли место, оставленное пустым. Отсюда национализм и совершенная зависимость от государства всех восточных церквей». — Все это было развито замечательно полно, гармонично и цельно. Понравилось мне при этом, что он отдавал справедливость греческой идее: если б люди были совершенны, так не было бы ничего лучше, чем созерцание; всегда полезно указывать на высшую божественную цель, проповедуя отречение от бренного, земного. <…> Он кончил тем, что говорил о необходимости самобытно<й> реформы нашей Церкви и о невозможности простого обращения в какое-либо из западных вероисповеданий. Впрочем, ты многое из этого уже знаешь из его Dogmengeschichte. С Гарнаком я познакомлюсь на днях непременно. Еще хочу здесь познакомиться с Пфлейдерером, Лассоном, Целлером и с кем придется. Нынче я долго был у Паульсена»[7].
Эта пространная цитата показывает, что, во-первых, и до поездки в Германию С.Н. Трубецкой был, конечно, знаком с трудами как Гарнака, так и многих представителей либерального богословия, в частности, читал трехтомник Гарнака «Lehrbuch der Dogmengeschichte» («История догматов»), в котором автор отстаивал идею об эллинизации христианства, что, по его мнению, исказило его сущность, а также выделял ап. Павла как первого богослова, давшего христианству новое направление, отличное от первоначального, данного Христом. Гарнак подверг критике утверждение о незыблемости Вселенских соборов, которые, по его мнению, мало чем отличались от поместных и выражали настроения и интересы отдельных партий; критиковал Византийскую теократию, мистическое и символическое понимание Евангелия – одним словом, подверг деконструкции весь сложившийся облик христианства как религии Церкви, религии мистической связи с Богом, религии таинств, откровений и аскетических усилий по преодолению демонического и греховного в природе человека. Последнему аспекту был посвящен огромный массив аскетической литературы, самым известным произведением которой, возможно, является Добротолюбие. Эта аскетическая православная психология и мистическая практика оказала мощнейшее влияние на облик православия, однако стоит отметить, что Гарнак сосредоточил свое внимание именно на теме догматического развития в церкви, несколько упустив из виду то, что часто аскетика шла на Востоке впереди догматики.
Во-вторых, С.Н. Трубецкой отдает должное Гарнаку как лектору и ученому, глубоко знающему историю, историографию, археологию, текстологию – весь комплекс дисциплин, относящихся к изучению Евангелия и истории христианства в свете новых научных открытий и мировоззрения современного человека. Гарнак непосредственно направил С.Н. Трубецкого для знакомства к некоторым немецким ученым и указал на важнейшую литературу («Летом, перед отъездом, я еще предполагал (из Крейцнаха) интервьюировать некоторых ученых и посетить некоторые университеты (Гейдельберг, Марбург, Гиссен, где есть теологи, к которым меня направил Гарнак)»;[8] «я могу привезти тебе своего; Hirzel Unters<uchungen> zu Cicero’s philosophische Schriften 1877–83 <Р. Хирцель Исследования о философских сочинениях Цицерона. Лейпциг, 1877-1883 – К.Е.>, — рекомендует Гарнак»[9] и др.).
В-третьих, Трубецкому одновременно было и крайне интересно, и прискорбно слушать знаменитого немецкого профессора: он понимал, что как православный христианин, в сущности, не может защитить свою веру и свое понимание Христа и Его дела, понимание природы Церкви – с опорой на аргументы, которые были бы и самим Гарнаком признаны весомыми. Все, на что можно было бы опереться в гипотетическом споре с протестантизмом – писания св. отцов Церкви (а протестанты не признавали ни святости, ни священного авторитета), благонамеренные и пламенные рассуждения современных «ученых» православных священников, кандидатов богословия, получивших научные звания в Российских духовных академиях, чья «ученость» в глазах протестанта выглядела сомнительно, да на пока еще слабую русскую философскую традицию, идущую от А.С. Хомякова и Вл. Соловьева. Собственно, от потрясения при столкновении с этой апорией – ощущением, что православие есть истина, но облеченная в рубище жалкой и устаревшей, застывшей догмы, – и рождается новый религиозно-философский проект С.Н. Трубецкого: создание такой методологии, такой системы мысли и теологического учения, которые бы, при всех равных прочих, не уступая протестантской теологической школе, указали бы путь к современному православному богословию и философии. Недаром С.Н. Трубецкой писал: «Я прочел бездну о греческой религии и много думал; Соловьев говорил мне, что мое изложение греческой религии лучшее, что есть в европейской литературе, а ведь он тоже знает ее. Здесь же (в Германии – К.Е.) я вижу, как много капитальных, основных ошибок я сделал в понимании истории греческой религии, как неточны были многие мои взгляды и как я отстал. Я думаю, то же самое испытаешь и ты, когда вступишь в атмосферу “гнилого Запада”»[10]. Книжное знание оказалось недостаточным, важнее была школа, умственная дисциплина, требовательность к себе, к своим текстам и исследованиям, а также институции, например – научные семинары и издания – как сложившаяся структура, с аппаратом критики и обзоров, сам уклад немецких университетов, возможность участвовать в научных дискуссиях, чуждых «общественным вопросам», к которым чаще всего сводились все обсуждения и споры в России. У Трубецкого речь идет не о низкопоклонстве перед Западом, но о том, что в науке (как и вообще, во всех сферах жизни) нужно иметь некую точку отсчета, некое зеркало, всматриваясь в которое человек должен увидеть себя таким, какой он есть. Ошибка западопоклонников состояла в том, что они обожествляли само зеркало, видели в нем отражение предмета своего почитания, и не желали увидеть и познать самих себя. Ошибка славянофилов была в том, что они желали видеть себя в уже преображенном виде. Для Трубецкого важно было отвергнуть и ту, и другую крайность.
Для работы над этим новым проектом «православной деконструкции», ведущей к христианской философии Credo ut intelligam, но с поправкой на принятие «сверх-разумного» (super-intelligam) – высшего познания, как критерия истины, Трубецкому пришлось окунуться с головой в современную ему теологию, историю, филологию, археологию, и, конечно, изучить методологию тюбингенской школы, которая предлагала свое прочтение Евангелия и древней истории вообще.
В качестве значимых для С.Н. Трубецкого нужно назвать (в алфавитном порядке) следующих ученых, историков и теологов: А. Аал, Ганс фон Арним, Г. Анрич, Дж. Армитаж, В. Анц, А.Ф. Бонхоффер, К. Бёмкер, Дж. Беролини, К. Бернулли, К. Ф. Буде, Ф. Бетген, А. Бертолет, И. Бенцингер, В. Буссе, В. Бальденспергер, Э.А.У. Бадж, Й. Борнеманн, В.В. фон Баудиссин, Л. Блау, В. Брандт, Ч. Бигг, П. К. Ваксмут, П. Вендланд, Ф. Вебер, К.Г. Вайцзеккер, Г. Вильдебор, Ю. Велльхаузен, Р. Вюнш, Г. Вайнель, А. Видеман, А. Гфрёрер, А. фон Гарнак, Г. Гутте, Ф. Гоммель, Г. Гункель, ф. Гитциг, Г.Ю. Гольцман, А. Н. Гильгенфельд, А. Гаске, Г. Грюцмахер, Г. Дильс, М.Т. Дрезеке, Дж. Драммонд, Август Г. Дембровски, А. Дилльман, Л.Б. Дум, Г. Далман, М.Р. Джеймса, А. Дитрих, Г. Далман, Г.А. Дейсман, К. Зигфрид, Г. Зибек, Е. Зеллин, П.К.А. Йенсен, А. Йеремиас, Ф. Йоханес, Леопольд Кон, К.Г.Корниль, Ф. Кюмон, Ф. К. Конибир, К. Кесслер, Э.Ф. Кауц, Р. Кабиш, В. Люкен, Ф. Луфс, Г. Лицман, В. Люкен, М.Л. Массебио, К. Марти, Дж. Мейхольд, Г. Масперо, И. Л. фон> Мосгейм , А. Мейер, К. Орелл, Дж. Т. В. Патрик, Э. Пауль, О. Пфляйдерер, Г. Партей, А. Ричль, Э. Родэ, Э. Росс, Д. Д. Робинсон, В. Робертсон-Смит, Жорж Сулье, Р. Сменд, А. Г. Сейс, Э. Ставе, Р. Тамин, К. фон Тишендорф, У.Ф. Уоррен, Г. Узенер, Э.А. Уоллис Бадж, М. Фрейденталь, Р. фон Фолькман, П. Фольц, Э. Фишер, М. Фридлендер, Р. Хирцель, Р. Хайнц, Э. Хэтч, Г.Ф. Хакманн, О. Хюн, А. Хильгенфельд, А. Хёнинг, Г.Ю. Хольцман, Д.А. Хвольсон, Э. Целлер, Р.Г. Чарлз, Т.К. Чейн, Эмиль Шюрер, А. Шмекель, Б. Штаде, Г. Шульц, Ф. Шелли, П.В. Шмидель, Ф. Шпитта, М. Шваб, Р. Штюбе, А. Эдерсхайм, Э. Эрхард, О. Эверглинг, А. Юлихер. Кроме того, Трубецкой внимательно читал все выпуски газет «Теологическая литературная газета» («Theologische Literaturzeitung»), «Газета для студента (исследователя)-ивритоведа» («The Hebrew Student»), «Журнал Ветхозаветных изучений» («Zeitschrift fur alttestamentliche Wissenschaft»), «Журнал теологии и церкви» («Zeitschrift fur Theologie und Kirche»)[11]. Стоит отметить, что Трубецкой обращался по преимуществу к новейшей литературе, а также внимательно изучал тех авторов, которых ему посоветовал сам Гарнак.
С реализацией этого проекта связан и решительный поворот С.Н. Трубецкого от славянофильского богословия, от вопроса о всеобщности сознания, как некоего слабого аналога концепции Св. Софии, да и вообще от любых философских рассуждений, не прошедших горнило научной критики: «прежде чем придать твоему труду окончательную форму, приезжай сюда <т.е. в Германию – К.Е.>. Увидишь, как много ты изменишь. Не бойся писать, но написавши, проверь свой труд в Германии. А то нет ничего опаснее этого чисто субъективного, безапелляционного творчества без всякой другой поверки кроме книг, которые под конец и читаешь-то под субъективным углом зрения. У нас кто за что взялся, тот в том и специалист»[12]. Одновременно, С.Н. Трубецкой был бесконечно далек от мысли принять современную протестантскую, или католическую, или, даже православную, доктринально-конъюнктурную точку зрения как последнее слово истины, как несомненное выражение самой верной и правильной науки: «Христианство переживает теперь кризис именно потому, что ни наше исключительно мистическое его понимание, ни римское теократическое, ни, наконец, субъективно-религиозное понимание протестантов — не вмещают в себе полноты христианства»[13].
В последнем предложении – поразительное сюжетное сходство с «Повестью об Антихристе» Вл. Соловьева, в которой три ветви христианства – православие, представленное старцем Иоанном, протестантизм – в образе профессора Паули и католичество, символизируемое папой Петром II, которые только вместе, единым фронтом, способны были узнать и обличить антихриста. По одиночке все три конфессии слабы и слепы. Протестантизм антихрист соблазнил предложением создать Мировой институт по изучению Св. Писания, католичество – посулами восстановить папский престол во всем блеске и славе прежних времен, православие – почитанием традиций и святынь. В результате все три конфессии ослеплены властью и авторитетом, музейной традицией святынь и свободой рассудка вне авторитета и святости. Можно предположить, что обсуждение подобных тем буквально «носилось в воздухе», было характерным признаком эпохи, но, скорее всего, эти темы обсуждались в беседах братьев Трубецких с Соловьевым, поэтому стали для них общими.
В письмах и воспоминаниях семьи Трубецких много упоминаний о его долгих беседах с Соловьевым: «Весь день он шагал по лесу или по саду с Сережей (С.Н. Трубецким – К.Е.), и мы видели его только за обедом, завтраком и чаем, да в краткие промежутки общего сидения на террасе. <…> Конечно, он замечал, как мы все были им заняты и наподдал жару в нашем смысле. Был необычайно теплый сухой вечер после знойного дня. Все высыпали на луг и пошли на край обрыва к трем березкам на Линино место, и Соловьев с Сережей присоединились к нам. Соловьев предупредил нас, чтобы мы не пугались, если ночью услышим шум и даже крики. Его иногда посещают привидения и последнее время все какие-то страшные звери, то петухи необычайного размера, то обезьяны, и иногда бросаются его клевать или кусать, и он тогда кричит. Сообщение это произвело большое возбуждение и смех в младшей компании. Скоро все заметили какую-то юркую кошечку, которая вертелась около нас, и когда мы двинулись дальше, она вилась вокруг Соловьева, чертя вокруг него круги. В длинном макинтоше с растопыренной, всклоченной головой, в сумерках надвигающийся ночи его фигура была, в самом деле, необычайна, и хотя он шел впереди нас с Грушей и Сережей, до него долетали обрывки разговоров молодежи. <…> “Не пугайтесь этого кота, — сказал он вдруг, обернувшись к ним — этой мой пудель”»[14]. В этом сообщении О.Н. Трубецкой, описывающей встречи и прогулки в подмосковном имении Меньшово, обращает внимание тот факт, который был столь очевиден семье Трубецких, что специально не оговаривался, а именно, что Соловьев был тесно вплетен в семейную жизнь Трубецких. В Меньшово приглашали только родственников и самых близких друзей. По мнению исследователя жизни и творчества Вл. Соловьева Б.В. Межуева: «Как ни странно, мы знаем о них (о взаимоотношениях Соловьева и Трубецкого – К.Е.) не слишком много. Безусловно, они были близкими друзьями и единомышленниками в области метафизики и столь же очевидно, что их взгляды разделяли существенные противоречия»[15]. Судя по всему, это была действительно своеобразная дружба, когда друзья могли беседовать о темах, которые с иными не обсуждались, и разговоры эти глубоко проникали потом сознание и даже в подсознание, при этом внешне Соловьев жил в своем особом мире, ни в ком не нуждаясь и слишком близко к себе не подпуская. Соловьев избрал С.Н. Трубецкого своим последним другом и собеседником. Последние две недели своей жизни он провел с ним, выбрав Сергея Трубецкого на роль своего Харона для вхождения в мир иной.
Сохранилось свидетельство о том, что «Повесть об Антихристе» Соловьев писал, находясь в гостях у С.Н. Трубецкого осенью 1893 г. в Нормандии на о. Джерси. Судя по письмам самого С.Н. Трубецкого, его беседы с братом и с Вл. Соловьевым – с теми собеседниками, которым он мог доверить эти темы, в основном, касаются конфессиональных проблем, богословия, кризиса современной церкви[16]. В конце одного из писем Е.Н. Трубецкому, которое Сергей Николаевич написал брату, Соловьев сделал характерную приписку: «С берегов Океана шлю и я тебе сей краткий, но сердечный привет. Пишу об антихристе. Влад<имир> Соловьев»[17]. Это письмо С.Н. Трубецкого Е.Н. Трубецкому датировано осенью (август или сентябрь) 1893 года. Это значит, что уже за 7 лет до смерти тема «Повести об Антихристе» занимала Соловьева, он делал к ней первые шаги. Итак, если у Соловьева конфессиональная проблема нашла выражение и разрешение в художественной форме, С.Н. Трубецкой пошел дальше, сделав дерзновенную попытку представить очерк христианской философии Логоса – как ответ на протестантскую критическую философию и модель православного просвещенного философствования.
С.Н. Трубецкой, при всем своем личном обаянии и жизнерадостности остро чувствовал кризис эпохи, кризис церкви, надвигающуюся катастрофу. Об этом свидетельствовала О.Н. Трубецкая в воспоминаниях: «Помню, как он однажды, вернувшись из Москвы, утомленный и измученный, в какой-то тоске метался по комнате, кидаясь то на кресло, то на диван, с какими-то стонами. На мой вопрос, — что с ним? — он, с ужасной тоской во взгляде, отвечал: “Я не могу отделаться от кровавого кошмара, который на нас надвигается!..”
— Да что же ты, Сережа!
— Ты знаешь, сколько развелось этой кровавой сволочи!..
Я с испугом всматривалась в его лицо, выражавшее ужас, отвращение и такое глубокое страдание. Кошмары преследовали его по ночам. Помню один сон, о котором он не раз рассказывал при мне всегда с одинаковым [мистическим] ужасом… Он видел себя ночью на вокзале, с чемоданом, у столба платформы в ожидании поезда. Горели фонари, и при свете их он видел огромную толпу, которая спешила мимо него. Все знакомые, родные лица, и все непрерывно двигались в одном направлении к огромной, темной бездне, которая — он знал — там, в этой зале, куда все спешат и стремятся, и он не в силах им этого сказать, их остановить. Знакомые радостно ему кивают, родные приветствуют. — Вот бежит Тося Кристи: “здравствуй, дядя Сережа!” Он такой жизнерадостный и веселый и бежит туда, где гибель, где все, все неминуемо погибнут, он это знает, один знает, и все проходят туда, а он скован бессилием и немотой, не может ничего сказать и сдвинуться с места, не может их спасти…»[18].
Эти чувства и ощущения особенно усилились у него незадолго до кончины. Сочетание преданности вере отцов, той вере, в центре которой – образ Святой Троицы как символ высшего соборного единства и, одновременно, понимание, что этот образ нуждается в защите современными средствами, в выходе за пределы узконационального, прикладного, почти утилитарного отношения к православию, – вот, пожалуй, важнейшие внутренние причины поворота С.Н. Трубецкого к теме Логоса. В центре философии Логоса было не просто переосмысление интеллектуального пути западноевропейского человека, но и стремление понять свою веру как высшую истину, раскрывающуюся на путях разума и истории.
Концепция Трубецкого о богословско-философском логосоцентризме не была понята в его время, и, что самое поразительное – как раз среди духовенства. Еп. Антоний (Храповицкий) в своей рецензии выразил это отношение и само понимание концепции Трубецкого недвусмысленно: «Мы надеялись, найти у ученика Соловьева по крайней мере знакомство с первоисточниками его исследования, ну хоть с самой-то Библией, а затем и сколько-нибудь самостоятельное построение собственной теории; однако эти надежды, потрясенные прочтением тезисов автора, окончательно разрушились при чтении его книги. <…> Его исследование о Логосе повторяет собою застарелое, истасканное, изгаженное положение Тюбингенской нигилистической школы, по которому выходит, будто учение о Логосе выдумал греческий философ Платон, потом его переняли евреи в эпоху эллинизма; далее, Филон Александрийский из этой позднейшей литературы евреев, а равно и из Платона и из позднейшей греческой философии, соорудил свое учение о Логосе, которое затем перешло в Евангелие от Иоанна, быть может, составленное гностиками, а, быть может, сохранившее в себе остатки учения Христова и Иоанна Богослова <…>. Такова эта теория во всей ее наготе, но эта оскорбительная для христианского сознания нагота прикрывается как Тюбингенцами (из менее циничных), так и их новым русским популяризатором, князем Трубецким, различными, весьма темными и двусмысленными, или, лучше сказать, бессмысленными, с их точки зрения, терминами вроде: богосознание Христа, пророческое вдохновение, новозаветное откровение»[19].
Во-первых, поражает не только крайняя узость мышления и восприятия будущего ересиарха, возглавившего Карловацкий раскол, а тогда – популярного и перспективного молодого епископа Антония (Храповицкого). Церковь в его лице надменно отталкивала молодого интеллектуала и аристократа, не желая сказать в его адрес слов поддержки и благодарности. Удивляет неумение увидеть хотя бы то, что кн. С.Н. Трубецкой в своих текстах буквально изъясняется новозаветными фразами и оборотами речи, то есть Библия была до такой степени знакома Сергею Николаевичу, что он ее цитировал даже невольно, строил свою речь под кальку евангельских фразеологизмов и образов, не говоря уже о многочисленных цитатах на разных языках из Священного Писания. Причислить С.Н. Трубецкого сначала к «ученикам» Соловьева (он был его собеседником, другом, но не учеником), а потом и вовсе к тюбингенцам, значить вообще не понимать ни замысла книги, ни его отношения к протестантизму вообще. Для того, чтобы понять концепцию логосоцентризма Трубецкого необходимо было «выйти из зоны комфорта», ощутить трагическую «бездну», в которую падает Россия. Официальная церковь в лице архиеп. Антония (Храповицкого), похоже не чувствовала трагедии. Церковные звоны, крестные ходы, многотысячные процессии, тысячи церквей и монастырей, подъем, который переживало православие в 1890-е и 1900-е гг. (в этот период было организовано большое число новых монастырей) давал ощущение силы и процветания православия. На это надеялись и на это и опирались многие иерархи и верующие, включая и Самого Государя, Императора Всероссийского, трагически погибшего вместе с семьей буквально через несколько лет после 1913 г. – высшей точки развития Российском империи, на которую потом десятилетиями равнялся Советский Союз, стараясь перегнать его показатели.
В похожем ключе и с похожими обвинениями (Трубецкой – неоригинальный последователь протестантов-рационалистов) выступил и о. Тимофей Буткевич[20]. Для Буткевича Трубецкой – ученик Гегеля: «Согласно с воззрениями своего учителя Гегеля, князь Трубецкой смотрит на религию греков только как на почву, на которой развилось религиозное сознание человечества; а так как христианство гегельянцами признается последним результатом естественного религиозного развития, то князь Трубецкой в древне-греческой религии усматривает почву, на которой развились и идеи христианства»[21]. Итак, церковная критика оказалась, к сожалению, не на высоте. Собственно, именно об этом и писал Трубецкой, отвергая поверхностное суждение, которое не прошло горнило истинной философской школы: «У нас кто за что взялся, тот в том и специалист» (см. выше). Впрочем, концепция С.Н. Трубецкого вообще, по большому счету, осталась без внимания и со стороны научного сообщества[22]. Значимых откликов на концепцию логосоцентризма не было. Современники С.Н. Трубецкого «просмотрели» его концепцию, но это говорит скорее о современниках, чем о личности С.Н. Трубецкого или о его философии. О том, что философия логосоцентризма – внутренне трагическая, с отсветом предчувствия «бездны» и «катастрофы», похоже, еще не писал никто. Трубецкой и его творчество предстают бесконфликтными, солнечным – особенно на фоне дальнейшего движения веховцев, пореволюционной мысли, духовных поисков А.Ф. Лосева, борьбы не на жизнь, а насмерть (причем – буквально) «механистов» и «деборинцев» и т.д. Но это скорее «оптический» обман исторического времени, поскольку Трубецкой скончался в 1905 г., то есть в самом начале появления той разверзшейся бездны, которую он созерцал в своих ночных видениях. Во второй части настоящей работы будут описаны детали этой религиозно-философской концепции и показан христианский идеал С.Н. Трубецкого – его понимание Христа как Мессии и Спасителя.
Конец Первой части. Продолжение следует.
[1] См.: Антонов К.М. Как возможна религия? Философия религии и философские проблемы богословия в русской религиозной мысли XIX –XX веков (в 2-х ч.). М.: Издательство ПСТГУ, 2020. Ч. 1. С. 295-355.
[2] Трубецкой Г.Н. Воспоминания русского дипломата. М.: Кучково поле, 2020. С. 161.
[3] Это утверждала П.П. Гайденко (см.: Гайденко П.П. «Конкретный идеализм» С.Н. Трубецкого / Трубецкой С.Н. Соч. М.: Мысль, 1994. С. 6). Современный исследователь К.М. Антонов также согласен с этим утверждением, полагая, что заграничная командировка Трубецкого в 1890 г. стала поворотным пунктом в его интеллектуальном развитии (см.: Антонов К.М. Проблема «эллинизации христианства» в немецкой теологии и русской религиозной мысли конца XIX – начала XX века: кн. С.Н. Трубецкой и А. фон Гарнак / Сергей Николаевич Трубецкой. Философия России первой половины XX века. М.: РОССПЭН, 2023. С. 201-202).
[4] Письмо Н.С. Трубецкого П.П. Сувчинскому от 26.11.1923 / Трубецкой Н.С. Письма к П. П. Сувчинскому (1921–1928) / Сост., подгот. текста, вступ. ст. и примеч. К. Б. Ермишиной. М.: Русский путь, 2008. С. 65.
[5] Testimonium Sancti Spiritus (лат.) – свидетельство Святого Духа.
[6] Письмо С. Н. Трубецкой к кн. Е. Н. Трубецкому, ноябрь 1889 г. / Философская переписка братьев Трубецких. Из архива Кн. Ольги Николаевны Трубецкой. М.: Синаксис, 2021. С. 186
[7] Философская переписка братьев Трубецких. Т. II. Указ. соч. С. 201-205.
[8]Письмо С.Н. Трубецкого Е.Н. Трубецкому от марта/ апреля 1891 г. / Философская переписка братьев Трубецких. Указ. соч. С. 240.
[9] Письмо С.Н. Трубецкого Е.Н. Трубецкому от ноябрь 1891 г. / Философская переписка братьев Трубецких. Указ. соч. С. 265.
[10] Письмо С.Н. Трубецкого Е.Н. Трубецкому от 27/15. 11. 1890 / Философская переписка братьев Трубецких. Указ. соч. С. 206.
[11] Список составлен на основании анализа ссылок в тексте «Учение о Логосе в его истории». В других работах на похожую тематику (например, в статье «Этика и догматика») Трубецкой приводит имена и книги иных авторов, поэтому необходимо подчеркнуть, что данный список не полон, и отражает только часть важных для С.Н. Трубецким научных работ.
[12] Там же. С. 205.
[13] Письмо С.Н. Трубецкого Е.Н. Трубецкому от 8.01.1891. / Философская переписка братьев Трубецких. Указ. соч. С. 221.
[14] РГАЛИ. Ф. 503. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л.20–21.
[15] Межуев Б.В. Философская стратегия князя Сергея Трубецкого / Сергей Николаевич Трубецкой. Указ. соч. С. 20.
[16] Стоит заметить, что после революции 1917 г. кризис, ранее тщательно драпируемый Синодальной церковью в одежды официоза, стал очевиден всем. Бывшие прихожане массово отрекались от веры, в самой церкви произошел обновленческий раскол, в который, порой, уходило до 80 % священников, святыни уничтожались почти при полном равнодушии основной массы народа, еще вчера превозносимого, как «богоносца» официальными ораторами. Поэтому беспокойство С.Н. Трубецкого было вовсе не праздным.
[17] Философская переписка братьев Трубецких. Указ. соч. С. 305.
[18] Лик и время. Памяти моего брата кн. С. Н. Трубецкого / Из архива кн. Ольги Николаевны Трубецкой. М.: Синаксис, 2025. С. 328.
[19] Антоний Храповицкий (Старобельский М.), еп. Библейское учение о Слове в его современном истолковании (Критический разбор учения С.Н. Трубецкого о Логосе). Миссионерское обозрение, 1901. № 11. С. 705.
[20] Буткевич Т., иер. Метафизические воззрения кн. С.Н. Трубецкого // Вера и Разум 1890. № 22; 1891 № 1; 1891 № 2; 1891 № 3; 1891 № 4.
[21] Буткевич Т., иер. Метафизические воззрения кн. Сергея Трубецкого (продолжение) // Вера и Разум. 1891. № 1. С. 73.
[22] См. библиографию С.Н. Трубецкого (Сергей Николаевич Трубецкой. Философия России первой половины XX века. Указ. соч. С. 355-368), в которой кроме отзывов о. Тимофея Буткевича и еп. Антония (Храповицкого) отзывов на концепцию Логоса больше нет. Мы не берем в расчет отдельные, стандартные газетные заметки, посвященные защите диссертации С.Н. Трубецкого, в которых нет разбора концепции Логоса.